— Всю мою жизнь я боялся этого, — мягко сказал Отец, — что в один день это случится — тебе захочется мира, в котором ты не можешь жить.
Винсент знал и это.
— Если я не могу в нем жить, — ответил он, — то, по крайней мере, я могу им наслаждаться. Я брожу ночами по улицам и аллеям города, гуляю среди деревьев в парке, как всегда делал это. Разве есть разница?
— Ты знаешь, что есть.
И Винсент кивнул, опустив взгляд.
— Ее мир опасен для нас всех, но особенно для тебя. Пожалуйста, будь осторожен.
Отец, разумеется, был прав. Поднимаясь по пролету чугунной лестницы в вестибюль этой громадной, заполненной книгами комнаты и идя в скудном свете факелов в Длинной галерее и в темноте туннелей, Винсент осознавал, что всегда это знал, даже тогда, когда его вылазки в Верхний мир ограничивались только долгими полуночными прогулками на задворках безмолвных городских улиц или в тихих зарослях парка.
Он делал это всегда, начиная со своего детства. Зная, что если его увидят, то от него отшатнутся, а возможно, догонят и убьют, потому что он то, что он есть, Винсент всегда держался на почтительном расстоянии от Верхнего мира. Но все-таки этот мир и люди, населяющие его, притягивали его к себе. Он изучал этот мир по книгам Отца, читал о его мудрости, о его безрассудстве, о судьбах его людей; всю свою жизнь он бродил не только по лабиринту подземных туннелей и канализационных труб глубоко под улицами, но и по самим улицам, из темноты наблюдая за обитателями города света. На его площадях и в его закоулках он видел самые жалкие его отбросы — пьяниц, сумасшедших, проституток, но, заглядывая в освещенные окна и дворы, замечал и другое: пожилые еврейские пары, трогательно поддерживающие друг друга; ребенка, терпеливо достающего котят из-под рухнувшей на их закуток стены. Отцу никогда не нравились эти странствия, он всегда испытывал в этих случаях тревогу, но, понимая его тягу к воздуху, свободе и впечатлениям, никогда не запрещал их. А сам он всегда держался подальше от тех мест, где его могли бы увидеть и начать задавать разные вопросы.
Затем он встретился с Катрин, и для него изменился весь мир.
Ему на память пришли строки Браунинга:
— Винсент…
Он шагнул к ведущим наружу туннелям, плотно завернувшись в свою накидку из кусочков кожи и лоскутков. Его башмаки неслышно ступали по влажному бетону пола. Часто по ночам перед тем, как лечь спать, он обходил район далеко к северу за Гарлемом, удаленный на километры от тех мест, где жили обитатели туннелей, проверяя железные двери и запоры, защищавшие входы в населенные туннели, проверяя состояние полов и стен — нет ли протечек, не прорвались ли где-нибудь опасные плавуны Манхэттена, нет ли обвалов, не проникают ли откуда-нибудь опасные газы, не просачивается ли вода из канализационных каналов — не угрожает ли что-нибудь жителям Нижнего мира. Все молодые люди коммуны занимались этим, но Винсент с его обостренными чувствами и глазами, видящими в темноте, был стражем дальних туннелей, хранителем множества входов.
Услышав учащенную походку Мыша, он взглянул назад. Малыш вышел из бокового туннеля, держа руки в карманах своей серой просторной куртки, его обувь и колени были покрыты засохшей грязью.
— Отец сердится на тебя? — Мышь уровнял шаги, озабоченно глядя на него снизу вверх. Часто навлекая на себя неудовольствие Отца, он был знаком с симптомами такого состояния.
— Он боится, — сказал Винсент, — боится за меня…
— Боится Катрин? Твоей Катрин?
Винсент кивнул. Он рассказывал о ней Мышу, когда маленький жестянщик помогал ему в его мастерской воплощать в металл какую-нибудь идею.
— Боится ее мира, — сказал он. Его глубокий, несколько грубоватый, несмотря на всю его мягкость, голос отражался эхом от сводчатого потолка. — Боится моих посещений Верхнего мира.
Мышь энергично пожал плечами.
— Наверху нет проблем. Погонятся — убежишь. — Он пренебрежительно махнул рукой с мозолистыми пальцами, торчащими из обрезанных перчаток. Потом, застенчиво глядя на Винсента, спросил: — Она добрая? С тобой?
Тот кивнул, не сдержав улыбки от такого простодушного вопроса. Добрая, подумал он. Радость оттого, что кто-то может разделить твои мысли, твои чувства, что ему можно доверить абсолютно все. Непринужденность ее общения, ее заботливое понимание, ее тревога перед трудностями и злом мира и ее полная достоинства любовь к жизни. То, что она, как и Отец, и Мышь, и его друзья в Нижнем мире, воспринимала его тем, что он есть. Нерушимое доверие между ними. Добрая. Да. Кроме любви, которая бросала его к ней, той любви, глубина которой порой пугала его… была еще и доброта. Да. Она была доброй