Если бы это было у него раньше… Если бы это у него только было… Ладно, подумал он, теперь это у меня есть. И они не посмеют отнять их у меня… Эти мысли потянули за собой другие — воспоминания о Верхнем мире и о разбойничьем лице служащего ломбарда, готового за копейку ограбить собственную мать. На этот раз он собирался иметь дело отнюдь не со служащими ломбардов…
Но для этого не следовало быть похожим на этих эмоциональных детей, этих беспомощных добряков, живущих в туннелях. Не следовало обращать внимания ни на что, кроме того, что ты готов был сделать.
Из инструментов, разбросанных на верстаке, инструментов, которые ему принесли дети, найдя их во время своих рысканий за продуктами на задворках и в помойках, инструментов, которые Винслоу и Мышь починили для него, наточили и поменяли лезвия, он выбрал самый большой резец, какой только ему удалось найти. Мозолистым пальцем он попробовал остроту лезвия. Не так уж много, но, если кто-то из жителей Верхнего мира попытается отобрать то, что по праву принадлежит ему, это должно будет помочь.
А потом он отправился Наверх.
Магазинчик, который он в конце концов выбрал, был довольно мал, но казался процветающим, хотя и не стремился это демонстрировать, и находился неподалеку от Парк-авеню, то есть он не купался в море света, заливающего центр города, но это море света очень часто требует обладания незапятнанной репутацией. Владелец, лысеющий человек с чопорным выражением лица по имени Даймон Эдмонтон, попытался скрыть свое удивление, когда Кьюллен выложил на полированный прилавок перед ним драгоценности. Кьюллен уже точно знал, что пришел по верному адресу, что здесь ему не будут задавать лишних вопросов.
— Семнадцатый век, Голландия, — пробормотал Эдмонтон, держа на весу ожерелье с подвесками из жемчужин, — могу я спросить вас, откуда вы это взяли?
Ответом на его нескромное любопытство был жесткий взгляд Кьюллена:
— Вас интересует эта вещь или нет?
Эдмонтон повертел ожерелье в руках, размышляя, сопоставляя золотое украшение с фасоном накидки Кьюллена и его заношенным, домашней вязки шарфом:
— Я могу предложить вам две тысячи…
— Неужели я выгляжу таким идиотом? — Кьюллен повернул голову, рассматривая слабо освещенный, выглядевший стерильно чистым магазинчик, уставленный витринами с монетами, собственноручно написанными знаменитостями письмами, древними украшениями и старинным оружием.
— Не будете же вы обвинять человека в том, что он хочет немного заработать, не правда ли? — спросил его продавец, улыбаясь как соучастник. — А что вы скажете насчет десяти тысяч? Я тут же выпишу вам чек.
— Наличные, — ответил Кьюллен, — я желаю наличные.
Ни один банк в Нью-Йорке, с горечью осознал он, никогда не выплатит по чеку десять тысяч долларов человеку, одетому, как он, в лохмотья одежды, сделанной в Туннелях, человеку, у которого нет банковского счета… Боже мой, да теперь даже нельзя открыть счет в банке, если у тебя нет пары сотен долларов для первоначального взноса! Банки совсем уже зарываются.
Без денег ты абсолютно никому не нужен.
— Наличные, — повторил Эдмонтон, с понимающей улыбкой, выработанной долгим опытом. — Разумеется.
Десять тысяч… так вот какие дела. Это все получилось так просто. И теперь он был богат.
Кьюллен наклонился через разделявший их дубовый прилавок, его зеленые глаза сощурились:
— Я могу достать еще много таких вещей. Очень много. Вас это интересует?
Он чуть ли не наяву слышал, как вращаются в мозгу человека колесики, складывая и вычитая, рассчитывая ходы и средства. Его глаза, прозрачные и холодные, как у рыбы, не выражали никаких чувств. Но он теперь оставил даже попытки придать сделке характер честного бизнеса и больше не старался допытаться до источника этих древностей.
— Я не могу вывезти такие вещи, если их будет много, — сказал Эдмонтон после короткого раздумья. — Существуют различные… э… бюрократические трудности, не говоря уже о том, что приходится кое-кого подмазывать. Но у меня есть знакомый, который занимается подобного рода делами. Я могу устроить вам встречу.