Так оно и есть, подумал Отец, глядя на закрытую крышку сундука. Они могли навсегда потерять чувство дружбы, возникшее в результате тяжкой борьбы за выживание без контактов с Верхним миром; общество, которое поддерживало каждого из них, физически и эмоционально; защищенность, которую в этом союзе чувствовал каждый. И они уже дорого заплатили за это, мысленно отметил он, самоуважением, если вспомнить все, что они наговорили и наделали. Они чуть было не заплатили за это жизнью Мыша. Убежденный рационалист, Отец не верил ни в древние заклятия, лежавшие на этом золоте, ни в поверья, гласящие, что несчастья следуют за сокровищами, притягиваемые к ним пролитой кровью их хозяев. Не было у него и никаких свидетельств того, что сокровища были похищены, стали добычей пиратов, в свое время бороздивших воды Нового Света и не делавших исключения ни для местных плантаторов, ни для приезжих купцов. Но в глубине души он был уверен, что эти вещи были добыты неправедными путями и, как очень многие вещи Верхнего мира, могут причинить каждому, кто их коснется, лишь горе и страдание.
— Пора, — сказал Кьюллен и нагнулся, чтобы столкнуть сундук вниз. По толпе прошло движение, послышались неясные голоса. Кьюллен обернулся на шум как раз вовремя, чтобы увидеть проходящего сквозь толпу и приближающегося к нему Мыша. Они взглянули в глаза друг другу, Кьюллен — с облегчением от вида своего друга, вставшего на ноги, но еще и с чувством вины и раскаяния, будучи не в состоянии забыть потрясенного неожиданностью взгляда Мыша.
Но Мышь только протянул руку и улыбнулся, радуясь тому, что его друг вернулся живым и здоровым, исцелившимся от той странной болезни Верхнего мира, которая было разделила их. Выпрямившись, Кьюллен пожал протянутую ему руку, не в состоянии поверить, что он был так болен и глуп, чтобы предпочесть сокровище — в конце концов, как сказал Мышь, «просто бумагу», — теплоте мужской дружбы.
Мышь наклонился, стиснув зубы — его раны и швы на них еще болели, — чтобы помочь Кьюллену столкнуть сундук, который они нашли.
— Погодите…
Это был голос Винсента. Оба друга обернулись, удивленные, Кьюллен был совершенно уверен, что именно Винсент больше всех страдал от появления сокровища и — отчасти вследствие воспитания Отца отчасти будучи не совсем человеком — менее всех был подвержен эпидемии алчности. Он стоял немного в стороне от других, у самого края бездонной пропасти, слегка склонив свою рыжевато-коричневую голову. Но теперь он выступил вперед и встал, освещенный светом факелов, голубые глаза под нависающими бровями сверкали, ветер, дующий из Бездны, развевал полы его мантии и играл длинными прядями его гривы.
— Мы не должны делать этого, — произнес он своим низким голосом.
Немного опешив от неожиданного препятствия, Отец произнес, тщательно выбирая слова:
— Но мы все согласились, что есть только один выход.
Винсент отрицательно покачал головой.
— Если мы сбросим это сокровище вниз, значит, оно победило нас, — сказал он, — пусть для него нет места в нашем мире, но в других мирах, в Верхнем мире, есть много голодных и бездомных.
Когда эти слова проникли в души людей, по толпе прошло движение. В первый раз Кьюллен подумал без искажающего воспоминания отчаяния о черных днях своей жизни после смерти жены, когда ему буквально негде было приклонить голову; руки Мэри непроизвольно вскинулись к лицу при мысли о детях, которых она потеряла; пальцы Джеми сжались на руке Мыша. Те же, кто был рожден Внизу, как Винслоу и Паскаль, промолчали тоже, отчасти памятуя свои походы Наверх, отчасти рассказы тех, кто покинул тот мир. Живя тем, что отвергал Верхний мир, они чересчур хорошо знали, какую юдоль уготовал он рожденным слабыми.
Винсент продолжал:
— И хотя мы живем отдельно от того мира, мы не можем отрицать того факта, что мы часть друг друга. Мы не можем отвернуться от того мира.
«Уж не Катрин ли внушила ему такие мысли?» — подумал Отец, глядя вниз на Винсента, стоявшего наполовину в темноте, наполовину в свете факелов, напоминая некоего демона, охраняющего это мрачное царство мертвых. Или они родились после всех тех долгих наблюдений над людьми города в его аллеях и парках, над людьми Верхнего мира, к которому Винсент питал всегда такое деятельное сострадание? Или они появились просто потому, что Винсент был тем, кем он был, потому что его не затронула жажда золота, потому что эти странные глаза, напоминающие драгоценные камни, видели так ясно? Всегда настороженный по отношению к Верхнему миру и обиженный им, Отец осознал, что его возлюбленный приемный сын был прав.