— Ты не открывал его, да?
Он покачал головой, зная, что она поймет:
— Я не мог.
Она мягко произнесла:
— Если у нас есть надежда найти его, мы должны узнать все, что можем, о его жизни.
Он кивнул, и создалось впечатление, что над ним одержали победу:
— Я знаю.
Письмо не было запечатано. Она начала открывать его, когда Винсент добавил:
— Я нашел это позади фотографии… свадебной фотографии.
«О нет, — подумала она, впервые видя, чего ему стоили эти старые обвинения. — Нет…»
Она медленно вытащила единственный листок плотной бумаги с необрезанным краем, явно очень дорогой.
«Дорогой Джекоб,
Я пишу тебе из Парижа, куда меня послал отец. Здесь ранняя весна, время влюбленных, и это время года словно смеется над моей тоской…»
И Катрин показалось, что ароматы той прошедшей парижской весны поднялись к ней со страницы, — под ногами влажные листья каштана на бульваре Сен-Мишель, черный как смоль кофе-экспресс, дышащий паром в сыром сером воздухе… Ее голос задрожал от слез, и она нащупала позади себя успокаивающую руку Винсента.
И в своей камере в нью-йоркской городской тюрьме, лежа без сна в полной тишине самого глухого часа ночи, с вонью из открытого туалета в ноздрях и с отдаленным звуком шагов охранника в ушах, Отец тоже слышал слова этого письма, слышал их в уме — слышал их так отчетливо, как будто прекрасная молодая девушка, которую он когда-то подвел к алтарю, была в этой комнате с ним и разговаривала с ним все эти годы.
«…Но я начинаю понимать, что потери иногда необходимы. Я не знаю, как сказать тебе помягче, что мой отец аннулировал наш брак. И я покривлю душой, если скажу, что сопротивлялась ему. И я не могу даже обвинить его. Прости меня, Джекоб, потому что я знаю, что ты невиновен, но все же не могу найти в себе силы остаться рядом с тобой. Но ты сильный. Ты выдержишь. В этом я уверена.
Все, что я могу сказать, кажется бесполезным. И все же я хватаюсь за обломки моих воспоминаний, пока они навсегда не уйдут под воду. Прощай, Джекоб, я всегда буду любить тебя.
Маргарет».
А в темноте Подземного мира сквозь ночь пробивался тихий звон и стук по трубам, посылая информацию, задавая вопросы, не находя ответов.
— Весточка от Ченга, — сообщил Паскаль, выпрямляясь над чрезвычайно старым железным водоводом, проложенным в сороковые годы, и вынимая наушники стетоскопа из ушей. Вокруг него огромный Центр Связи сиял в плавящемся свете сотен свечей, всаженных в горлышки винных бутылок или держащихся в лужицах из своего собственного стеарина на трубах, — туманная галактика из мерцающих янтарных звезд. И тем не менее просторная пещера была холодной. Ее стены и потолок пропадали в тенях беспредельности, угловатые джунгли труб, и странные рунические формы искореженного металла, и трубы, соединенные под углом, были похожи в неровном свете на странную форму жизни, как будто это место действительно являлось чем-то вроде сердца живого существа.
Паскаль поскреб рукой в перчатке голый купол своей головы и вздохнул:
— Он ничего не знает.
Винслоу, свернувшийся в уголке узкой кровати Паскаля, выругался.
— Но он должен быть где-то здесь, — возразил Мышь, теребя тонкие металлические прутья, которые Паскаль иногда использовал вместо гаечных ключей для передачи информации, которая содержала более сложный код. Он положил их на стол, бодро обвел взглядом кузнеца, музыканта труб, Мэри, которая сидела на единственном удобном стуле, имевшемся у Паскаля, викторианском, с пружинами, который Винслоу несколько лет назад покрыл тускло-золотым гобеленом старого занавеса. — Он знает пути назад. Если в беде — сбит машиной, — позвонил бы Помощнику.
— Да, — мрачно согласился Винслоу, — только похоже на то, что он никому не позвонил.
— А что сказал Лу? — спросила Мэри, поворачиваясь к Паскалю и туже обтягивая худенькие плечи складками своей серо-коричневой шали-паутинки.
— Только то, что объявление было в сегодняшней «Таймс», — ответил Паскаль, имевший долгий разговор по трубам с парикмахером, как только стало известно, что Отец очень запоздал. — Он сказал, что когда-то давно Отец говорил что-то о фразе «обломки моих воспоминаний» и Лу запомнил это — запомнил, что это почему-то очень опечалило Отца… Мне кажется, что они говорили о разводе Лу или о чем-то вроде этого. А Лу сказал, что считал, что Отец должен увидеть это. Сейчас он говорит, что жалеет, что тогда не обошелся сам…