— Я продолжаю настаивать на том, чтобы мы послали отряд на розыски. — Винслоу поднялся на ноги и начал беспокойно ходить взад и вперед, за ним следовало двенадцать теней, словно стая чудовищ, взбирающихся и соскальзывающих по трубам.
— И куда послать его? — спросила Мэри. — Обегать каждый закоулок в городе, заглянуть за каждый забор, в каждое свободное место…
— На него могли напасть. Там Наверху настоящие джунгли, Мэри, ты и не поверишь, как там страшно, — а Отец не был Наверху целую вечность.
— Винсент найдет его, — уверенно заявил Мышь, — приведет домой в целости и сохранности.
— Джеми и дети постарше искали его Наверху, — заметила Мэри, — и у нас есть Помощники, ищущие и ждущие указаний…
— Да что ты? — проворчал Винслоу. — А не будет ли это так же действенно, как если бы мы спустились вниз к старой Нарциссе и попросили ее поискать его в своих очках.
— Может быть, это и не такая плохая идея, — поддразнил его Паскаль с грустной улыбкой, несмотря на растущий страх, который разделяли они все, но признавать не хотел никто. — Если бы у нас сейчас была прядь его волос, обрезки ногтей…
— Не надо амулетов, — сказал Мышь, так сильно качая головой, что его светлые волосы метались по лбу взад и вперед. — И не надо никакого отряда. Винсент найдет его.
Винслоу вздохнул, снова плюхнулся на кровать и скрестил свои большие руки:
— Ну, поскольку больше мы все равно не можем сделать, остается только надеяться, что ты прав.
В красиво обставленной спальне апартаментов на Пятой авеню без сна лежала женщина. Оттуда, где она лежала, не видны были часы, окна были задернуты тяжелыми шторами из плотной ткани и к тому же на подкладке, готовыми сдержать любой проблеск света; однако она знала, что уже поздно. Но бутон света от ночника, оставленного сиделкой, обрисовывал контуры знакомых вещей в комнате — закрытые жалюзи двери ее гардеробной, завитки туалетного столика и круглое зеркало, изящные формы икебаны, украшавшие каждую горизонтальную поверхность…
В ночном воздухе аромат цветов был насыщенным, дурманящим и сладким в другое время, подумала она, а сейчас — удушливым, погребальным…
«Дьявол, — подумала она, поворачивая голову и внезапно ощущая приступ боли, — я же еще жива». Возле ее кровати стояла капельница, возвышавшаяся как виселица и неуместная рядом с небольшой картиной Кандинского на стене. Квартира была наполнена старомодной мебелью и академическими натюрмортами, как и во времена ее детства, но в этой комнате с бледно-розовыми стенами и прохладной живостью красок она повесила картины, которые купила сама и которые любила, — современные, яркие, причудливые, как странные плавающие звезды и треугольные люди Кандинского.
Тошнота и головокружение от последней химиотерапии начали проходить. Она подняла истощенную руку, чтобы потрогать, что осталось от ее волос, сейчас коротко остриженных… Едва ли это имеет значение, подумала она. Она седела год за годом. Хотя доктора были против, хотя Алан — дорогой Алан! — был против, она радовалась, что Генри привез ее домой.
Привез домой, подумала она, изможденную телесно и духовно, — домой умирать?
Рядом с очками на низкой тумбочке возле кровати она видела «Таймс». Должно быть, ее принесла сиделка. Она не помнила… Газета была среди ее вещей, когда Генри сегодня днем забрал ее из больницы — Алан принес ей ее только утром, чтобы посетовать на объявление.
— Ты не можешь надеяться после стольких лет… — начал он, и она отвернулась от него, усталая, такая усталая. Он помедлил, его раздражение не совсем скрывало сострадание к ней, розовое лицо в морщинах кривилось от волнения. После небольшой паузы он продолжал:
— Мы публикуем это объявление уже неделю. Ты даешь мне разрешение прекратить эту бессмыслицу?
— Нет!
— Маргарет…
— Послушай меня, — сказала она, и Алан Тафт — старейший из друзей, надежнейший изо всех, кому она доверяла, — Боже, подумала она, сколько же лет мы вместе? — послушал. В конце концов она была его шефом, как и ее отец, и, так же как и ее отец, она знала способ заявить о своей воле.
Тихо она сказала:
— Не прошло и дня, чтобы я не думала о нем… о том, чтобы снова его увидеть. Особенно сейчас. — Сейчас, подумала она, когда число ядерных палочек в ее крови со 125 выросло до 190 и в глазах врача она читала приговор «метастазы» — сейчас, когда стало ясно, что время истекает.