— Да, совершенно открыто, — зачирикала Ким, услышав задумчивую нотку в ее голосе, — ты ведь знаешь, что людям нужно завещать кому-то деньги, и абсолютно естественно, что человек, зарабатывающий деньги милосердием, считает прибыльным предлагать свои услуги тем, кто болен и без семьи. Я только рада, что у нее есть друг, который за ней присматривает.
«Может быть, — подумала Катрин, записав адрес Маргарет Чейз и отправившись сушить волосы. — И может быть, я несправедлива к добросердечному человеку, занимающемуся тяжелым трудом». Но, основываясь на своем опыте работы в районной прокуратуре и жизни среди сливок нью-йоркского общества, где она выросла, она не замечала, чтобы перспектива денег выявляла в ком-то лучшие качества.
А Маргарет Чейз умирала. Катрин помедлила, перевела взгляд с зеркала туалетного столика на серое утро за окном, вновь чувствуя печаль от невероятной несправедливости всего этого. Наверняка это она поместила объявление в газете, она послала за ним, за человеком, женившимся на ней многие годы назад, которого она поклялась любить вечно.
И Катрин подумала, дал ли такую же клятву Отец.
В семь тридцать, приняв душ, накрашенная и одетая в изысканное сочетание красного с черным, Катрин пересекла мраморный шахматного рисунка пол холла одного из роскошных домов на Пятой авеню и дала на чай лифтеру, чтобы тот доставил ее к апартаментам Чейз в пентхаузе.
Генри Даттон встретил ее у двери.
— Прошу прощения, что пришла так рано.
Он покачал головой с приветливой улыбкой:
— Ничего страшного. Вы, очевидно, занятая женщина, так же как и я занятой мужчина… Хотите кофе, мисс Чандлер?
Поскольку она была на ногах с половины двенадцатого прошлого вечера, она кивнула, и он нажал кнопку переговорного устройства, заказывая кофе. Его принес молодой смуглый, прекрасно вышколенный человек, который обращался с серебряным подносом и эдвардианским кофейным сервизом тонкой работы безо всякого следа той заученной почтительности, которая была характерна для известных Катрин профессиональных дворецких. «Интересно», — подумала она, переводя взгляд снова на Даттона. По-своему симпатичный, русые волосы, светлые глаза… слишком светлые, подумала она. Бледно-голубые без теплоты. В серых слаксах, аккуратном синем спортивном жакете у него был тот же вид, что и у других профессиональных дельцов, которых она встречала: занятой, приглаженный, с тщательно отработанными отличными манерами.
Кофе был великолепный — Катрин всегда была своего рода знатоком, и месяцы питья бурды в конторе районной прокуратуры обострили ее восприятие. Он очень соответствовал всему облику комнаты, длинной, залитой солнцем, с только что побеленными стенами, богатой резьбой по дереву и панельной обшивкой, которая все еще сияла тщательно сохраняемой изначальной полировкой. Зелень на серванте — желтые звездчатые хризантемы и белые астры — явно стоили больше сотни долларов, хотя их цветы сейчас и завяли и их нужно было бы обрезать… Пространство самой комнаты, длиной почти сорок футов поперек фасада здания, было самодовольным и спокойным заявлением о цене комнаты.
Над мраморным камином на них смотрел портрет угрюмого мужчины лет за сорок. Художник явно старался придать своей модели величественный облик, запечатлевая каждую деталь гардероба и домашней обстановки с точностью прейскуранта, но его мастерство подвело его: рот мужчины выглядел как ловушка, его мелкую душу выдавали коварные жестокие глаза. Комплиментарность портрета была нулевой, но что касается сходства, оно было поразительным.
— Это отец мисс Чейз? — спросила она, и Даттон улыбнулся.
— Классический прохиндей, — сказал он, нотка восхищения в его голосе выдавала притворность этого осуждения, — в свое золотое время он помогал финансировать обе стороны испано-американской войны. Депрессия его не коснулась…
Движение в дальнем конце комнаты заставило его повернуть голову. Катрин увидела средних лет латиноамериканку в одежде медсестры, стоящую в дверях. Даттон сказал: «Извините», — и, поднявшись, пересек комнату, чтобы поговорить с ней. Потягивая кофе, Катрин наблюдала за ним — медсестра жестикулировала и кивала, как бы говоря «ничего страшного», Даттон качал головой. Наконец он положил руку на худенькую спину медсестры и проводил ее назад в просторы неизвестной комнаты.
Когда он вернулся, на лице его было написано сожаление: