— Она в больнице?
— Нет. Она дома.
Отец помолчал еще несколько мгновений, осмысливая это, пытаясь представить ее в обстановке ее дома… в обстановке, как поняла Катрин, знакомой ему. Он был в этом доме, все эти годы, когда в нем был жив тот человек на портрете с жестким выражением лица. Это была, поняла она, первая весточка от его жены после ее письма из Парижа тридцать пять лет тому назад.
— Она послала мне сообщение, — наконец произнес он.
— «Обломки моей памяти», — мягко процитировала она, и он снова взглянул ей в глаза, осмысливая, что именно эти слова привели ее к Маргарет… что Винсент должен был найти письмо. Еще после нескольких секунд молчания она спросила: — Вы не знаете, значат ли эти слова, что ей нужна помощь?
Он покачал головой:
— Не знаю. Я понял так, что она хочет снова меня видеть.
Ее руки переместились на папку на столе перед ней, тощую папку с обстоятельствами, которые привели его сюда.
— Кто такой был Алан Тафт?
— Друг, — грустно ответил он, — он защищал меня во времена «охоты на ведьм», рисковал своей собственной карьерой — мог тоже оказаться в черных списках, вы же знаете. Такие вещи делались тогда.
— Он был и адвокатом Маргарет?
— Он был нашим семейным адвокатом.
И он был убит, подумала Катрин. Убит кем-то, кто обыскал весь его офис. Убит — хотя это преступление было совершено вскоре после конца работы, когда еще была вероятность того, что в здании будут люди, по всей вероятности, тем, кого он достаточно хорошо знал и не стал звать на помощь.
Она коротко спросила:
— Вы знаете человека по имени Генри Даттон?
Отец помедлил с ответом, выискивая в своей памяти имена, образы людей из этих прошедших лет, и потом отрицательно покачал головой:
— Нет. А почему вы спрашиваете о нем?
— Я не уверена, но он, возможно, имеет отношение к делу, — сказала Катрин. — Но что еще вы могли бы рассказать мне о Маргарет? Может быть, это помогло бы мне разгадать загадку.
— Я даже не знаю, — медленно ответил он. — Она была так молода, когда я ее знал… и так прекрасна. С тех пор… прошла уже целая жизнь.
Катрин снова ощутила в себе прилив горячего сочувствия, больше, чем когда-либо, ей хотелось дотянуться через стол и пожать руку старика. Разумеется, это было невозможно — даже если бы между ними не было сетки, все происходящее, без всякого сомнения, запечатлевалось бесшумно работающими кинокамерами. Поэтому она только сказала:
— Я сделаю все, что смогу. Прежде всего я сообщу Винсенту, что нашла вас и с вами все в порядке. — Она нажала кнопку с ее стороны стола, вызывая охранника, и поднялась, собирая бумаги.
Прежде чем дверь за спиной Отца открылась, впуская представителей власти, Катрин успела сказать:
— Вы знаете, она больше никогда не выходила замуж.
И Отец глазами поблагодарил ее, в то время как охранник выводил его из комнаты.
Винсент взял у Дастина небольшой пластмассовый патрон и отвинтил его крышку. В сообщении, которое Паскаль выстукал для него по трубе, значилось только: «Срочное сообщение получено Уолл-стрит туннель ФР-ПР». Условное сокращение Паскаля «Уолл-стрит туннель ФР-ПР» обозначало неиспользуемую линию частного метро, когда-то подходившую к снесенному уже дому человека по имени Франклин. Внутреннее чувство подсказало Винсенту, что записка будет написана Катрин.
Так оно и было. В патрон был вложен лист бумаги желтого цвета, вырванный из блокнота, которыми пользовались служащие прокуратуры; на нем кратко написано: «Отец обнаружен. Все в порядке, но у него проблемы с полицией — вытаскиваю его. Катрин».
Эти немногие слова сняли громадную тяжесть с его плеч. Он облегченно вздохнул:
— Она нашла его, Дастин. С ним все в порядке.
Подросток взглянул на него, его лицо, освещенное неверным светом настенного факела, просияло, и оба они разразились веселым смехом надежды и облегчения.
Выбраться из этих дебрей, подумала Катрин, будет не так-то просто. Усилием воли она заставила себя не думать об Отце и сосредоточилась на показаниях Питера Бартоли о том, почему он шесть раз ударил своего собутыльника горлышком разбитой бутылки из-под вина (а не пива, как было зафиксировано в первоначальном протоколе — Бартоли особенно возмущало утверждение полицейского, что в его «ресторанчике» подавалось пиво, а не вино). Но ближе к концу рабочего дня ее мысли вернулись к Отцу и к той тощей папке, которую Гутиеррес передал ей утром в тюрьме.
И совершенно честно, как адвокат, получающий все большие и большие гонорары за участие в публичных процессах, она созналась самой себе, что его дела довольно неважны. Не только потому, что по обстоятельствам убийства Тафта в нем можно было заподозрить как Отца, так и любого другого, но прежде всего его отказ назвать свое имя и место жительства увеличивал подозрения.