И больше всего на свете ей нравилось ощущать надежность его плеча, его руки, обнимающей ее, и знать, что он наконец рядом с ней.
Только вернувшись в комнату Отца, она ощутила усталость от прогулки и боль, с которой она боролась ежедневно, ежечасно, в течение многих месяцев.
Боль настигла ее как укус змеи, давно лежавшей в засаде и вот наконец ударившей, — он поддержал ее с сочувствующим лицом:
— Маргарет…
— Со мной все в порядке, Джекоб, — сказала она, опускаясь в резное кресло, — правда… — И она быстро улыбнулась, стараясь убедить его.
— Мы так много сегодня гуляли…
— Нет, — она покачала головой, — мне просто надо немного отдохнуть.
Для нее уже ничего не могло быть «много», и она прочитала это в его взгляде; на эти несколько чудесных часов он совершенно позабыл все, что ему говорила Катрин о ее болезни. Он ничего не сказал и лишь, нагнувшись к ней, стал считать ее пульс. Он еще хочет что-то сделать с ее болезнью, подумала она, но ведь он должен знать, что есть болезни, которые нельзя излечить.
Через некоторое время она произнесла:
— Вы создали здесь удивительный мир, Джекоб. Я никогда не чувствовала такого покоя.
Он улыбнулся:
— Все эти годы я мечтал о том, как покажу его тебе.
— Если бы я не была такой глупой…
Он только покачал головой:
— Прошу тебя, Маргарет, не надо…
— Нет. — Она легонько коснулась его руки, перебивая, — он уже переоделся в свою обычную здесь одежду — свитер, безрукавку и перчатки, предохранявшие его от постоянного пронизывающего холода Туннелей.
— Нет, я должна сказать это, — произнесла она, — я слишком долго ждала… — Она замолкла, сомневаясь. — И вот теперь я не знаю, с чего начать.
Между ними повисло молчание, как бывает у молодых людей, когда уже все слова сказаны и наступило время для чего-то другого. Поднявшись из кресла, она отвернулась от него и, сделав несколько шагов, погрузилась в жидкий золотой полумрак.
— Я умираю, Джекоб, — мягко произнесла она, — и мне временами кажется, что это чертовски несправедливо. Что-то в моем собственном теле обратилось против меня самой… Но потом, когда я вспоминаю все, что произошло с тобой и что сделала я, мне начинает казаться — я наказана за это.
Она никому не говорила этого, даже Алану, но именно это пришло ей в голову, когда она в его конторе услышала это глупое слово «новообразование». (Глупо, подумала она, но никто никогда не произнес слово «рак»…) И эта мысль с тех пор посещала ее каждый день.
Он подошел к ней, ужасаясь и сочувствуя тому, что она так долго носила в себе эту мысль:
— Маргарет…
Она покачала головой:
— Я знаю — это абсурд, но просто не могу перестать так думать.
— Маргарет, — сказал он, — я уже давным-давно простил это. Я давно не сержусь.
Он помолчал, держа ее руку своими сильными загрубевшими пальцами — она знала их такими нежными, не привыкшими к грубой работе, когда впервые встретила его, — и, глядя ей в лицо, пытался найти слова, которые смогли бы стереть из ее памяти чувство вины перед ним.
Наконец он произнес:
— Да, было время, когда горечь и жалость к самому себе переполняли меня. Но потом я встретил того, у кого были все поводы считать себя проклятым судьбой, наказанным — и тем не менее он принял данную ему жизнь с благодарностью и любовью.
— Винсент, — сказала Маргарет, вспоминая странное нечеловеческое лицо и представляя, как общество может обойтись с таким существом.
Джекоб кивнул.
— Да, Винсент, — мягко сказал он.
Замерев на мгновение, они обнялись, отчаянно и безнадежно, как будто он мог просто физически удержать ее рядом с собой, как будто, подобно Орфею, мог песней своей памяти сохранить ее на краю могилы. Потом он вздохнул и постарался изгнать эти мысли из своего сознания.
— Я буду скучать по тебе, Маргарет.
Она улыбнулась и осторожно освободилась из его рук:
— Пойдем, Джекоб. Давай погуляем еще немного.