В эти весенние деньки Катрин было довольно трудно найти время для занятий в Академии самозащиты Исаака Стабса, но жилистый, с переломанным носом воин городских улиц, похоже, был рад видеть ее в любое время и всегда преподать урок, появлялась ли она в половине шестого, дождливым холодным утром, уложив свой тренировочный костюм в деловой атташе-кейс, или в девять часов вечера, при свете потолочной лампы под стальным колпаком.
— Самое главное, что вы здесь, — говорил он, вытирая пот со своего скуластого черного лица, — вы приходите, когда вы можете, потому что это вам нужно… А те салаги, которые взяли пару уроков у какого-нибудь уличного шарлатана и уже думают, что смогут постоять за себя, приходят сюда просто поглазеть.
После этого он принимался обрабатывать ее как сам дьявол, загонял своими ударами в самый угол большого бетонного подвала и не выпускал оттуда до тех пор, пока она не вкладывала в свои ответные удары всю свою силу, нанося их с холодной, рассчитанной и звериной яростью.
— Черт побери этих школьных мымр, научивших вас никогда не повышать голос, — упрекал он ее, нанося удары со всех сторон, когда она, вся в поту, пыталась их парировать. — Да хоть рявкните на меня, черт побери… Я же пытаюсь убить вас! Кричите на меня!
И она кричала и рычала, подражая реву Винсента, когда он сражался за нее, тому звериному звуку, который разбил оковы двадцати семи лет ее благопристойного поведения, идя в атаку на своего учителя, отбивая его удары и нанося свои, не думая ни о чем другом, как только нанести ему поражение.
— Что ж, неплохо, — похвалил он ее, когда они сидели, приходя в себя в одном из уголков подвала, где он устроил что-то вроде комнаты отдыха, поставив там пару старых серых кушеток, повесив на стене два самурайских меча и украсив ее бронзовой статуэткой девушки — одним из своих призов. — Продолжай в том же духе, Кэт, и ты отработаешь технику — самое главное, дух борьбы в тебе есть, а это такая вещь, которой невозможно научить. Ты когда-нибудь видела, как дерутся животные?
Катрин помедлила, потом медленно кивнула. Будучи ребенком, она всегда боялась насилия, избегала его, став самой приятной и послушной девочкой, — избегала любого рода противостояния, став самой совершенной, самой красивой и самой приятной.
Исаак отхлебнул пива из бутылки, которую он себе открыл, и продолжал:
— Я имею в виду не то, как животные ходят по кругу и выжидают момент, — как они дерутся уже по-настоящему. Они уже не думают тогда ни о стратегии, ни о нужном моменте времени, ни о том, что будет потом. Они делают это быстро и думают только о том, чтобы сделать дело. И здесь нет разницы между породистой собакой или бездомной дворнягой: их не интересует, кто их противник, мал он или велик и что будет, если они проиграют. Они либо победят, либо погибнут, пытаясь победить.
Катрин снова кивнула, не произнеся ни слова, думая о Винсенте — о тех случаях, когда ему приходилось сражаться за нее. В этой его ипостаси не было ничего человеческого, он был только зверем, сильным и безгрешным, как охотящийся лев; в таком состоянии он готов был сделать все, не раздумывая и до последней капли крови, только чтобы защитить ее от врагов.
Эту сторону его натуры она тоже поняла — и не успел закончиться апрель, как она поняла, ужаснувшись, еще и то, что в ней самой заложен этот первобытный инстинкт.
Отец приходил в себя после смерти Маргарет очень медленно. Радость, которая вытеснила старые обиды, думал Винсент, чересчур быстро сменилась горечью ее утраты, и старик неделями не выходил из своей комнаты, читая или размышляя, играя партию за партией в шахматы с Винсентом, нередко не произнося ни слова, или работая глубоко в ночи над своими картами при свете свечей. Винсент понимал, что эта скорбь является залогом выздоровления, и держался на почтительной дистанции, проводя порой часы рядом с Отцом в полном молчании.
К тому времени, когда очередная выходка Мыша повлекла за собой общее собрание всей коммуны, Отец до такой степени пришел в себя, что смог председательствовать на собрании, но Винсент, сидя тихонько под лестницей, думал, что Отец выглядит гораздо старше своих лет, ссутулившийся, поседевший и усталый.
В его голосе, однако, была все та же решительная нота, когда он произнес, глядя поверх очков на стоящего перед ним обвиняемого:
— Ты нарушил наши законы, и уже далеко не в первый раз.
Мэри, стоявшая справа от Отца в сером балахоне домашней вязки, выглядела несчастной; Винслоу, стоявший слева, сложил руки на груди и нахмурил брови. Остальные члены коммуны хранили молчание, кто столпившись вверху на галерее, кто сидя на ступенях короткой лестницы, кто собравшись группами у стен. Стихло даже постоянное пение труб, потому что и Паскаль был здесь, он сидел, нахохлившись, в своей рыжей накидке, на верхней ступени лесенки, ведущей на галерею, стетоскоп болтался у него на шее, напоминая странный медальон. На чугунных ступенях лестницы под ним, между стопками книг, примостились дети: Киппер в своей налезающей на уши кепке, из-под которой выбивались темные кудряшки, Дастин, Эрик и Элли, молчаливые и робеющие, — они в первый раз присутствовали в качестве полноправных членов коммуны, даже Алекс и Дженни, самые младшие, еще без права голоса, примостились здесь же и старались все понять. Они, во всяком случае, знали, что разговор идет о Мыше, который делал для них игрушки… и что у него серьезные неприятности.