— Давай оставим любезности, — спокойно произнесла она, — я пришла сюда, чтобы поговорить о Максе Авери.
Эллиот несколько мгновений стоял, уставясь взглядом в пол.
— Ты сердишься, — произнес он наконец ровным тоном, его красивое лицо было сумрачно. Порывистость, почти юношеская страстность его прежнего отношения к ней теперь исчезла. — Я понимаю это, Катрин. Ты можешь не верить, но для меня все происходящее так же трудно, как и для тебя.
— Тогда, может быть, ты будешь говорить о чем-нибудь не таком трудном, — ответила она, — я готова к этому. — И она тут же заметила, что причинила ему боль этими словами, — или он хотел, чтобы она так думала. Нет, решила она. Том мог играть в такие игры, мог принимать вид обиженного ребенка, когда она отстраняла его от себя, чтобы она пожалела об этом. Верь своему сердцу, сказал Винсент, а ее сердце говорило — хотя она и не была уверена, что может этому верить, — что Эллиот не будет пускаться на такие трюки… по крайней мере в отношении людей, которые не стояли у него на пути.
Он спросил ее:
— Что я сделал тебе, что ты так сильно ненавидишь меня?
— Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос. — Их взгляды встретились. Он вернулся на свое место за письменным столом и вежливым жестом предложил ей сесть в одно из кресел, обтянутых кордовской кожей. Она опустилась в кресло, тонкой, красиво очерченной рукой открыла атташе-кейс и извлекла оттуда блокнот, демонстрируя этим, что если он смог заставить Джона Морено попросить ее прийти сюда, то он и попросил, и она пришла, но не более того. — Давай побыстрее покончим с этим.
Что бы там ни говорили об Эллиоте Барче — высокомерный, одержимый только тем, чего он хотел добиться, — но он не был глупым. И, как должна была признаться самой себе Катрин, он не был бесчувственным чурбаном. Он знал, когда надо отступить. Вот и сейчас он отступил, окопавшись в своем собственном удобном кресле напротив нее, за громадным полированным пространством письменного стола, разделившего их, как поле битвы, нетронутым и пустынным, за исключением одной-единственной толстой папки, расчетливо положенной в самом центре. Протянув руку, он взял ее, словно показывая, что период интервью, за который он заплатил, закончился.
— Здесь все, — сказал он, — все угрозы, все подачки, все взятки. Даты, время, суммы. Имена посредников. Достаточно, чтобы засадить Макса Авери лет на двадцать. — Он положил ее на стол, Катрин протянула было руку, но он не убрал своей руки с папки, и их взгляды снова встретились. — Пока еще нет…
Катрин застыла на полпути, так же настороженно, как и вчера, во время сражения в подвале Исаака, ожидая его следующего требования.
— Я хотел бы вначале кое-что сказать.
Она снова опустилась в кресло, не отводя от него взгляда зеленых глаз, своим молчанием давая понять, что все его возможные доводы она уже слышала. По опыту своих прежних дел с ним она знала, что он относится к людям, которые в таких случаях настаивают изо всех сил, и, хотя она была теперь в намного лучшей форме для борьбы, чем когда-то, она в глубине души страшилась предстоящей схватки.
Но вместо того, чтобы задавать вопросы или вспоминать былое, Эллиот встал и подошел к боковой стене, на которой висела картина Пикассо — кубистическая композиция, изображающая сразу несколько проекций одного и того же предмета.
— С тех пор как я работаю, мне пришлось иметь дело с несколькими людьми типа Макса Авери, — произнес он как человек, перечисляющий этапы своей карьеры, не оправдывая себя и не извиняясь. — Но не потому, что мне этого хотелось. Может быть, тебе в своей жизни приходилось выбирать только между белым и черным, но мне все чаще попадались… серые альтернативы.
Катрин кивнула головой, зная, что сказанное им — правда. Работая в прокуратуре, она порой чувствовала себя не очень уютно, постигая, как много было скрыто от нее в ее прошлой жизни — как людям приходится идти на что-то, чтобы просто остаться в живых, или насколько проще решаются все вопросы, если у тебя есть деньги… Почему-то ей вспомнился Винсент, рассказавший ей о Кьюллене, ждавшем всю жизнь, когда же придет его корабль… Да и сам Винсент, у которого странная игра природы заключила его мудрую и тонкую душу в обличье, вызывающее только страх и презрение.
— Я хотел строить, — продолжал Эллиот с неожиданно прорвавшейся страстью художника в голосе, — и оказалось гораздо проще… да и дешевле… играть заодно с Авери, чем сражаться с ним.
Он вздохнул и помолчал несколько мгновений, ожидая услышать ее ответ. Но она молчала. Она ждала чего угодно, но только не этого — а по опыту ее последних трех месяцев она знала, что все сказанное им правда. Именно в этом был источник власти Макса Авери.