Винслоу пошарил внизу, нащупал рукоять кирки и поднял ее над головой. С яростным рычанием он размахнулся и обрушил ее стальное острие на обломок, закрывший лаз; в стороны брызнули осколки гранита, и эхо, усиленное стенками, прозвучало как взрыв.
Его ярость и его силы воплотились в размеренный ритм ударов, стальное острие крушило гранит, звук ударов в туннеле оглушал, но действие само по себе принесло ему облегчение, напряжение его мускулов изгнало страх из его души. В нише туннеля нашлось место и для Бенджамина с Николасом, они принесли кирки и присоединились к нему, три стальных острия в едином ритме вгрызались в гранит, откалывая куски скалы, остальные подбирали их и уносили прочь. Ритмичные удары кирок проникали глубоко в толщу скалы, беззвучно замирая в ее глубине.
Сидя за своим письменным столом, Катрин вздрогнула, тупую боль в голове, ощущение страха и странные мысли о темноте, которые усиливались, а не уменьшались всю вторую половину дня, пронзило вдруг что-то вроде ритмичных ударов, приглушенный лязг, словно раздававшиеся где-то вдали.
Она наклонилась вперед, опустив голову на руки, не понимая, что с ней происходит. Она никогда не чувствовала ничего подобного, никогда не испытывала такого чувства… опасности, но не в отношении себя, а…
В этот же самый момент в мышцах ее спины возникла и пропала боль, а неясный, беспокоящий образ темноты в ее сознании прояснился и отделился от нее самой. С неожиданной четкостью она поняла, что все эти ощущения принадлежали не ей самой, а Винсенту.
И словно ей совершенно отчетливо произнесли в самое ухо, она поняла — потому что Винсент иногда описывал ей его собственные ощущения, когда ей грозила опасность, — что теперь опасность угрожает жизни Винсента.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Когда Винсент открыл глаза, он увидел только темноту. В воздухе висел плотный запах каменной пыли, перекрывая собой запахи грязи и сырости; он закашлялся, и острая боль возникла в области ребер, заставив его затаить дыхание. Он попробовал пошевелиться и не смог сделать этого. Боль снова скрутила его. Неодолимая тяжесть лежала на груди и бедрах, вжимая его в каменистую грязь.
Это колонна, подумал он. Она выскользнула из его захвата и рухнула на него… Затем наступила темнота. Он снова закрыл глаза. Он думал о Катрин. Как часто бывало в его снах, он видел ее в костюме темно-синего цвета, с брошью из аметистов у ворота, ее лицо было сумрачно, когда она миновала громадную дубовую дверь, беззвучно закрывшуюся за ней. Чувствовал ее беспокойство, ее огорчение, ее боль… и ее страх, что ей снова причинят боль. И вдруг, как солнечный луч из-за туч, сквозь все это пробилась радость триумфа… окрыляющее чувство силы, ощущение того, что исчезли какие-то дурные обстоятельства, что сделано что-то хорошее. Он мечтал увидеть солнечный луч, упавший на ее лицо, увидеть; ее смеющиеся глаза при свете дня, когда боль снова погрузила его в тьму беспамятства.
Потом одним толчком его сознание снова прояснилось, и он подумал об Отце. Он вспомнил, что Отец был рядом с ним, припомнил, с каким отчаянием он боролся с весом колонны, когда свод обрушился на них обоих.
Он попытался повернуть голову чтобы взглядом найти Отца, но ничего не увидел. Непонятно откуда пробивался очень слабый сероватый свет — возможно, фосфоресцирующие лишайники, те, что выжили, — но он лежал, насколько он мог судить по своим чувствам, распластанным на неровном полу темницы, и только крупный обломок скалы рядом с ним не дал рухнувшей колонне расплющить его в лепешку. Небольшое углубление в полу, в котором он лежал, ограничивало его поле зрения со всех сторон.
Он медленно пошевелил правой рукой, в ее мышцах, когда она коснулась колонны, снова возникла острая боль.
Колонна лежала не прямо поперек туловища, а наклонно — его левая рука, находившаяся рядом с обломком сталактита, могла немного двигаться, этого было достаточно, чтобы упереться ею в округлость ствола колонны. Его руки нашли упор, потом напряглись, пытаясь приподнять ее тяжесть. С таким же успехом он мог бы пытаться приподнять земной шар. Он расслабил руки и перевел дух. Холодная влага, собравшаяся на полу, пропитала его волосы на затылке, проникла сквозь рубашку и кожаную куртку. Сквозь удушливую пыль он ощущал запах паров керосина, горевшего на полу и погасшего от рухнувшей сверху скалы и земли. Интересно, подумал он, какая часть темницы уцелела?
И снова он подумал об Отце. Последнее, что он запомнил, было видение того, как Отец стоит под падающими сверху камнями.