Но вдруг, когда она заворачивала за угол, луч ее фонаря выхватил из мрака причудливый узор решетчатой двери, утопленной в стенке туннеля. Рванувшись к ней, она схватилась обеими руками за толстые стальные прутья. Винсент рассказывал ей о таких дверях, иногда сваренных из прутьев, иногда сделанных из толстых листов металла или массивного дерева; эти двери закрывали доступ на нижние горизонты мира Туннелей… Толкнув дверь, она услышала в ответ только металлический лязг запора. Луч фонаря осветил только серые осклизлые стены туннеля, круто заворачивающего в темноту.
— Алло! — крикнула она, и эхо подхватило этот звук, исказив его. «Алло… алло…аллоалло-о-о-о», — растаяло вдали. — Винсент! Есть там кто-нибудь? Киппер! Элли! (Элли-эли-элиэлиэли…)
Она снова потрясла решетку, но запор держал прочно. Винсент рассказывал о потайных ловушках и скрытых отмычках… Она посветила фонарем вокруг, стараясь найти что-то похожее, что бы дало ей возможность открыть дверь, войти внутрь…
У верхнего края двери, врезанная в скалу над дверью, сверху на нее смотрела вырезанная из небольшого камня львиная морда. Она была установлена немного неровно, слегка наклонена на одну сторону — весь камень, подумала она, протягивая к нему руку, должен вращаться. Схватив его одной рукой, она попыталась повернуть его…. но он не поддавался. Она зажала фонарь под мышкой и, взявшись двумя руками, снова попробовала повернуть, и на этот раз ей удалось.
Возникшая было в ней радость тут же испарилась. Пол под ее ногами провалился, и потайная крышка люка, на которой она стояла, швырнула ее в пустоту, как камень.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Катрин упала на что-то, что показалось ей огромной горой подушек, и тут же, перевернувшись, встала на колени, готовая — с определенными трудностями, вызванными проваливающейся под ногами опорой, — сражаться за свою жизнь. После того как она за долю секунды сообразила, что она ничего не сломала — после падения сквозь замаскированный люк она проехала по длинному полированному желобу и оказалась в этом помещении, — она чувствовала скорее злость, чем страх, словно кто-то совершенно бесцеремонно закрыл ее в своего рода ярмарочном аттракционе. Оглянувшись вокруг себя, она какое-то время не могла понять, что же на самом деле случилось и где она очутилась.
Вокруг нее, в помещении, освещенном мягким светом ламп, находилось множество странных вещей — манекены, сделанные из старых частей автомобилей с горящими электрическими лампочками вместо глаз, наполовину разобранная кофеварка, приводящая в движение швейную машинку, игральный автомат размером с письменный стол Эллиота Барча и искусственные сталагмиты, с большим трудом сделанные из битого стекла и авиационного клея. Надо всем этим возвышался светильник в виде небоскреба — а рядом с ним красовалась вывеска парикмахерской. Невообразимой конструкции машины громоздились по дальним углам помещения, их механические внутренности были разложены на половине пространства пола и на каждой подходящей горизонтальной поверхности. Как она теперь поняла, она упала через потайной люк в потолке на огромную викторианскую кровать, крытую подушками, старыми пледами и стегаными покрывалами.
Заслышав какой-то шум и почувствовав движение, она повернулась лицом к ним, все еще недоумевая, куда и как она попала. Но весь этот шум издавал всего лишь черномордый енот, сидящий на своем домике в виде средневекового замка и осторожно поглядывающий на нее из-за его башенок.
Теперь она знала, что в комнате кто-то живет.
Она перебралась через край кровати, более чем когда-либо желая обрести твердую опору под ногами.
— Алло! — произнесла она, направив в темноту луч фонарика. Уловив движение в другом углу, она тут же развернулась лицом туда, готовая ко всему. — Есть здесь кто-нибудь?
Из полумрака нерешительно вышел и встал перед ней молодой человек. Ему было, как она прикинула, шестнадцать или семнадцать лет, коренастый, светловолосый, он был одет так же, как обычно одевались Отец и Винсент, в какое-то подобие длинной куртки, сшитой из кусочков кожи и материи, в перчатки с обрезанными пальцами и в ботинки из толстой кожи, напоминающие мокасины. К кожаным частям его куртки было пришито что-то вроде пряжек для ремней, они напоминали военные медали и поблескивали, когда на них падали лучи светильников. Он с опаской посматривал на нее и напомнил ей полудикого кота, прижившегося когда-то в садике дома ее отца на Грэмери-сквер, но в любую минуту готового улизнуть.