Да, подумал Винсент. Когда он увидел лицо Катрин, оно не было прекрасным, не было безмятежным… залитое кровью, искаженное от боли, измазанное мокрой травой парка, когда он перевернул ее… Как он мог объяснить Отцу, что с ним произошло то же самое? Когда он услышал ее голос, коснулся ее руки… Они стали друзьями, не видя друг друга, потому что ее лицо было все забинтовано, и она не видела его уродства, а он не видел ее красоты, это случилось уже позже.
И все-таки это было то же самое.
Голос Отца дрогнул, в нем зазвучала странная ирония, вызванная, как понял Винсент, возникшим в его сознании образом человека в двубортном твидовом костюме и котелке, опирающегося на легкую трость, сделанную в Лондоне… Доктора, профессионального исследователя, респектабельного служащего Читтенденского института… того молодого и давно исчезнувшего доктора Джекоба Веллса.
— Пока я смог сообразить, что же мне делать, она села в такси и… исчезла.
Когда Катрин ступила в падающий сверху луч света во время их первого расставания в подземном этаже ее дома, когда она возвратилась в Верхний мир, он знал, что не должен больше ее видеть. Как может человек Верхнего мира, думал он, иметь дело с таким существом, как он, даже если и хочет этого? В шепоте Отца ему слышался роковой хлопок дверцы такси, ужас остаться одному на полной народа улице, в ярком солнечном свете мира, круто и невозвратимо изменившегося…
— И что ты сделал? — спросил он.
Отец слегка пожал плечами, скорее изобразил этот жест движением бровей, чем шевельнул своим изломанным телом.
— Я пришел на этот угол на следующий день… и еще на следующий. Не проходило дня, чтобы я не думал о ней… и не мечтал о ней.
Винсент промолчал. Восемь месяцев он тоже думал о ней… и удивлялся ей. И своим внутренним чутьем знал, что будет мечтать о ней всю оставшуюся жизнь.
Наконец он сказал:
— Я надеюсь, что это еще не конец истории.
Отец слегка улыбнулся своим воспоминаниям.
— Что ж, прошел целый год. Однажды я снова шел по Пятьдесят седьмой улице, когда из-за угла повернуло такси, и… она вышла из него. На том же самом месте. Спустя год мы поженились.
— Это была Маргарет, — тихо произнес Винсент, и Отец кивнул.
— Да, — произнес он, вздохнув, — Маргарет. Так что видишь, Винсент, я тоже знаком с миражами.
Винсент помолчал несколько минут, думая о женщине, с которой он заговорил впервые в подземном этаже того большого, роскошного здания; о той изнуренной лекарствами прекрасной, очаровательной женщине, которую он знал только семь дней, которые она прожила в мире Туннелей. О женщине, которая, умирая, коснулась его руки и прошептала: «Позаботьтесь о нем…»
— Это удивительная история, — пробормотал он.
— Я хотел, чтобы ты ее услышал. — Голос Отца становился неясным, и Винсент опять почувствовал, как напряглась его рука — старик боролся с новым приступом боли, с наваливающимся на него беспамятством, с подступающей темнотой… Да и кто может знать, с чем еще, подумал Винсент. Может быть, с воспоминаниями о смерти Маргарет и с болью от этой утраты.
— Винсент, — тихо произнес Отец, — я понял гораздо больше, чем ты думаешь, про Катрин и про то, что вас связывает.
Заточенный глубоко в недрах земли, Винсент чувствовал звенящие удары кирки, крушащие закрывающую проход скалу. Невозможно было понять, как далеко они находятся, сколько времени осталось ждать… Он сам очень устал и чувствовал по тону голоса Отца, что тот постоянно теряет силы. Они играли в шахматы вслепую, как его когда-то научил Отец, каждый держал расположение фигур в голове, и Винсент каждым звуком своего голоса, всем своим существом старался удержать Отца рядом с собой, не дать ему заснуть.
— Тебе очень больно? — тихо спросил он и был вынужден наклониться к самому его лицу, чтобы услышать ответ:
— Изрядно.
Где-то в темноте над ними он услышал скрежещущий звук сползающего пласта камня и притянул Отца ближе к себе, согнувшись над ним и защищая его своим телом от падающих сверху камней и облака пыли. Камни упали недалеко от них, громко раскатившись по полу пещеры, а каменная пыль в воздухе забила им легкие.
— Похоже, дела довольно плохи, не так ли? — хрипло прошептал Отец, когда Винсент распрямился. Рука Отца, державшая его руку, заметно ослабела и была холодна…
(«Его нос заострился, как перо», — как сказала про смерть Фальстафа миссис Квикли в «Генрихе V»…)
Винсент пытался выбросить из памяти эти строки, но они упорно возвращались, этот трагический шепот про смерть человека, вволю пожившего… «И он попросил меня потеплее укутать ему ноги: я запустила руку в постель и пощупала их, и они были холодны как камень, потом я ощупала его колена, и они тоже были холодны как камень…»