— Это Эллиот Барч, — назвал он себя решительным тоном. — Позовите Джека, побыстрее… Джек? К тебе зайдет моя подруга. Дай ей то, что ей нужно. — Он положил трубку, взял чистый лист бумаги и быстро набросал записку. — Джек — ночной дежурный на стройплощадке, — сообщил он ей, избегая смотреть на нее. — Он будет тебя ждать.
Он протянул ей бумагу. Взяв ее, она едва ощутила легкое касание его пальцев. Стройплощадка была где-то на 108-й улице, и она быстро прикинула в уме, удастся ли ей быстро поймать такси в такое время и как скоро она доберется туда… Боже мой, сколько же потребуется времени? Ее внутреннему взору предстал чудовищный образ песочных часов, поверхность песка опускалась…
Она почти бегом рванулась к двери, оставив его стоять за письменным столом. Но потом она остановилась и, несмотря на обуревавшую ее панику, обернулась к нему — такому сильному, решительному, влиятельному, тщеславному — и в то же время красивому. Именно такого всегда желал для нее ее отец… и теперь, в то же время, такому одинокому. Он ничего не спросил. Потому что он все еще любил ее… Ладно, будем надеяться, что однажды он найдет женщину, которую заслужил.
— Когда в следующий раз ты позвонишь мне, — сказала она, — я буду для тебя дома.
Он не ожидал этого — ей даже показалось, что он решил, что больше не увидит ее.
— Но почему?
— Потому, что ты не оставил на всем этом ценника.
Никогда больше он не будет ее любовником, подумала она, с колотящимся сердцем опускаясь в лифте. Если она и не была в этом уверена в первом порыве гнева, вызвавшего первоначальный разрыв, то теперь она знала это наверняка, знала по тому паническому чувству, по тому ужасу от невозможности жить, если Винсент не будет частью ее самой. Но тут ей пришло в голову, захочет ли он быть ей только другом.
Когда она миновала массивную дверь из толстого стекла и окинула взглядом пустынную Лафайст-стрит в поисках такси, она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы он согласился.
Окружающая темнота час от часу все плотнее наваливалась на них. Хотя пыль после последнего камнепада постепенно осела, дышать легче не стало. Глаза Винсента, теперь уже совершенно привыкшие к темноте, начали различать обступившие их со всех сторон каменные стены, черные, покрытые стекающей по ним водой и поросшие тут и там пятнами фосфоресцирующего лишайника, отметили, как тесно заключившее их пространство и как мало воздуха в нем осталось. Он прикинул, сколько еще времени есть у них.
Отдаленный звенящий стук кирок образовал теперь еле слышный здесь звуковой фон, но он не приближался — и был чересчур далек от них, чтобы служить надеждой перед неминуемым концом. Прикладывая ухо к каменной стене за своей спиной, Винсент все не мог услышать звуков работы бура, обнадеживших было его гораздо больше.
Рядом с ним мукой прозвучал голос Отца:
— Я хочу пить…
По крайней мере, найти здесь воду проблем не составляло. Винсент наклонился над ближайшей лужицей и, зачерпнув воду ладонями, поднес ее к губам старика. Он пришел в ужас от того, что поднявшаяся было рука Отца бессильно рухнула вниз, что черты его лица, которые он мог различить в темноте, заострились и посерели.
— У нас осталось очень мало воздуха, — прошептал после паузы Отец, — Нет смысла себя обманывать…
— Мы не должны терять надежды. — Даже, подумал он, с таким тяжелым ранением, как у старика. В этой сероватой темноте свинцовый холод может доконать человека очень быстро.
Отец устало покачал головой.
— Мне осталось уже немного, — сказал он, и, несмотря на трагизм этих слов, они прозвучали совершенно бесстрастно.
— Отец, прошу тебя…
— Нет, — вздохнул Отец, — послушай меня. — И Винсент понял непроизнесенное им: «пока я еще могу говорить». Ему пришлось напрячь все силы, чтобы произнести это, его дыхание прерывалось в спертом воздухе, лицо исказилось от боли во всем теле, от усилий дышать, усилий говорить. — Наш мир должен продолжать свое существование, Винсент. От этого зависит жизнь многих хороших и достойных людей… это все, что у них есть.
— Наш мир будет продолжать существовать, — подтвердил Винсент, его рука нащупала руку Отца и сжала ее, как будто этим пожатием он хотел удержать слабеющий дух — И ты еще много лет будешь видеть его.
Густые брови Отца взлетели вверх, беззвучно оспаривая это, — Что? Слишком тяжела надежда, чтобы ее можно было продолжать нести?
— Если я не увижу, — выдохнул он, — нужен будет твой голос…
И Винсент понял, что было самой сокровенной заботой Отца — чтобы этот хрупкий Нижний мир не погряз во мраке анархии и отчаяния. Он вспомнил горькие споры по поводу найденного Кьюлленом золота, вспомнил, какими они были, не владеющие собой, потерявшие человеческий облик, делающие все, что им только заблагорассудится. Отец тридцать лет работал, внедряя справедливость там, где не было законов, претворяющих ее в жизнь, организуя помощь и заботу для всех, кто укрылся здесь, чтобы они все могли жить здесь в мире, заботясь один о другом… И он снова и снова видел, какой деликатной была эта справедливость, эта забота, этот мир. Этот мир был их единственным сокровищем.