— Тебе уже приходилось это использовать? — удивленно спросила Катрин. Мышь сделал круглые глаза, на его лице было написано совершенное простодушие.
— Да, конечно, много раз, — ответил он. — Один маленький шарик — и БУХ! — В темноте сквозь предвкушающую улыбку мелькнули белым его зубы.
И когда Катрин покрепче зажала под мышкой картонку с детонаторами и радиовзрывателем, минуя вслед за Мышом первую дверь, закрывавшую вход в Нижний мир, она поймала себя на мысли, что на самом деле хотела бы поверить ему.
— Катрин…
Услышав голос Винсента, Отец пришел в полусознание, медленно выбравшись из темных глубин беспамятства, в которые, казалось, обратился весь окружающий мир. Он видел сон, сон о Маргарет, — нет, не такой сон, какие он часто видел в долгие годы их разлуки, не ту прекрасную девушку в оранжевом летнем платье, выходящую из такси и улыбающуюся ему, но худую, решительную и добрую женщину, какой она предстала ему на той последней неделе, держащую его за руку и разговаривающую о Париже, политике и о том, что она видела в России, в стране, в которой он никогда не был и о которой всегда мечтал, хотя, разумеется, в пятидесятые годы об этом не могло быть и речи….
«Печальнее и неизъяснимо приятнее, как когда-то писал Гейне, подобно горечи, глубоко скрытой в меду…»
И из этого мира он вернулся в холодный и лишенный воздуха мрак, в котором его согревала лишь рука его сына.
— Что?..
— Катрин вернулась. — В голосе Винсента слышалось громадное облегчение, радость от сознания того, что женщина, которой он так дорожил, находится недалеко от него. Если бы мы, подумал Отец, были так близки с Маргарет…
И хотя это могло доставить им только муку в те разделившие их годы, он почувствовал жалость как к Маргарет, так и к самому себе. Почувствовал и что-то вроде боязни за Винсента, потому что та привязанность к Винсенту, которую испытывала Катрин, так же как и его радость, были недоступны его контролю.
Они были тем, что они были, и его сыну можно было только позавидовать.
Минуту спустя Винсент произнес:
— Они снова начали бурить, — и Отец в ответ закрыл глаза и вздохнул. Он нанес на карту некоторые из туннелей, ведущие к Пропасти, хотя, он был в этом совершенно уверен, без всякой необходимости люди редко появлялись здесь (или по крайней мере, подумал он с оттенком былого раздражения, им было РЕКОМЕНДОВАНО пореже здесь появляться), да и куда важнее было нанести на карту верхние горизонты, где куда больше была вероятность затеряться детям и новичкам. Он знал, как прочна была гранитная основа острова и как малы были возможности их инструментов.
Он услышал в темноте мягкий шелест одежды Винснта и его гривы и, поняв, что он, должно быть, осматривается вокруг себя, прикинул, что он может здесь видеть. Возможно, даже и лучше, подумал Отец, что сам он ничего не может видеть в этой темноте. Если бы он мог различить тесные стены их темницы, увидеть, как мало кислорода остается им, ему было бы куда труднее слушать обнадеживающие слова Винсента.
— Я должен уложить тебя в безопасное место, — снова донесся из темноты голос Винсента, — это недалеко — вроде там сверху ничего не свалится. Может быть больно… — Потом послышался хруст кожи пояса, звяканье пряжек на его ботинках, а затем Отец ощутил мягкую силу и нежность поднимающих его рук.
Изо всех сил он старался не показать, что ему больно, скрыть это от Винсента. Несмотря на всю внешнюю непривлекательность Винсента — хотя Отец уже давно не обращал на нее никакого внимания, — Отец знал, что Винсент на удивление мягкосердечен, в гораздо большей степени, чем большинство известных Отцу людей. Он был бы расстроен, если бы понял, что даже такое мягкое обращение причиняет Отцу боль. Поэтому Отец, борясь с головокружением от боли, смог проговорить сквозь сжатые зубы:
— Со мной все в порядке, — зная, что Винсент прекрасно поймет его ложь.
— Мы скоро выберемся отсюда, — негромко пообещал Винсент, но Отец к этому моменту потерял сознание.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
— Не работает… — растерянно произнес Мышь, и Катрин, зажмурившаяся от раздирающего уши звука сверла, бросилась вперед и навалилась всем своим весом на люльку бура, вместе с Мышом толкая ее на неподатливую скалу. Воздуха в тесном туннеле почти совершенно не было, вместо него все пространство заполнил голубоватый выхлоп работающего бензинового движка; шум в закрытом со всех сторон помещении оглушал. Сквозь клубы выхлопных газов она едва смогла разобрать, что буровая головка вращается в небольшом углублении, сделанном во время предыдущих попыток, а по отчаянной вибрации машины поняла, что сверло не может погрузиться в твердую скалу.