Он встал на ноги и взял в руки фонарь и рубашку. Путь предстоял далекий, и ему нечего здесь делать, разве что вспоминать о том, о чем он может вспоминать в любом другом месте.
Пройдя через лаз и поднявшись по металлической лестнице, он теперь хорошо видел свечи. Они, оказывается, были везде. Большая Зала, правда, была не так ярко освещена, как во время праздников, когда здесь собирались все обитатели туннелей, но этого было достаточно, чтобы прогнать тьму и увидеть стены, благодаря светлым кружкам на потолке. И он слышал музыку, ее любимую музыку. Лиза… Ее длинные черные вьющиеся волосы откинуты назад, оттеняя нежное, овальное, обворожительно-прекрасное лицо. Она сделала ему сюрприз и надела костюм балерины: лиф на тонких бретельках, оставляющий открытыми ее плечи и спину, и длинную прозрачную юбку, которая оборачивалась вокруг ее ног или развевалась, когда она танцевала, и опускалась, когда она не была в движении.
А потом был самый большой сюрприз, как она его назвала. Она двумя руками изящно приподняла юбки и показала ему розовые балетные тапочки. Потом взяла за плечи и потащила в большие двери. Дверь была открыта, и она поставила его в проем. «Стой так, Винсент». Он слышал грохот металлических ступенек и эхо от своих шагов, поднимаясь в настоящее и в то же самое время слыша Лизин высокий молодой голос, эхом отзывающийся в полуосвещенной Большой Зале. Голос был веселый, кокетливый — и слегка покровительственный, исполненный уверенности, что он так и сделает.
Возражал ли он? Он не помнил, что сказал, когда понял, чего она от него требовала; помнил лишь ее голос и как она отошла, чтобы продолжить танец: «Стой спокойно, Винсент. Не нужно ничего делать, просто будь там. Ты будешь моим Принцем».
Она танцевала вокруг него, для него, с ним, обволакивала его своей грациозностью и шармом. И чудесное платье подчеркивало ее красоту и изящество. Музыка, радость от того, что она свободно исполняла все эти па, прыжки и повороты, — все это придавало ей уверенности.
Он сейчас переживал то, что испытывал тогда юный Винсент, хотя ноги несли его через переходы и узкий мостик и он слышал грохот поезда где-то близко над головой. Лишь на какой-то один миг ему удалось проникнуть в мир Лизы, где музыка и движение дополняли друг друга.
И вдруг внезапная ужасная перемена: кошмар боли, гнева и утраты, — и его собственный крик, до сих пор звучащий. в его ушах, и голос Отца, уводящего его от этой звериной ярости и душевного крика.
Винсент остановился, прислонился к стене, скрестил руки на груди и усилием воли заставил себя вернуться в настоящее. Это еще было не все. То немногое, что он сейчас вспомнил, заставило его внутренне мучиться: ведь знал, чем все закончилось.
— Господи! Как мне забыть все это? — прошептал он. Взгляд его стал беспокойным, горестные мысли одолевали его. Пришло время разворошить прошлое и честно разобраться в том, что произошло много лет назад, проанализировать раздиравшие его чувства.
«Почему я оттолкнула его? — спросила себя Лиза, сидя на кровати в гостевой комнате и уставившись на противоположную стену. — Ведь я не боюсь его, не боюсь быть рядом с ним». Она не была уверена, что это так. Но так было легче — верить тому, что говоришь, хотя это неправда. Она слишком устала, чтобы задумываться, была ли она честной с самой собой. Она сказала ему: только приятные воспоминания. По крайней мере, это была сущая правда.
«Я не должна отталкивать Винсента, он единственный…»
Она подавила подступившие слезы, закрыла глаза и устало провела рукой по волосам. Потом вытащила шифоновые цветы из шиньона и распустила волосы, насколько можно: они были жесткими от лака, и она не могла сквозь них продраться, пытаясь пригладить их рукой. Винсент не единственный, кто у нее здесь остался, другие тоже любили ее, они придут ей на помощь и защитят ее.
Но из всех, кто любил ее, только Винсент жил в Подземелье — это была суровая правда. Чтобы найти кого-нибудь из них, она должна была снова выйти в мир Алэна и Коллина, а она вовсе не была уверена, что сможет когда-либо появиться Наверху. Ах, если бы только Винсент не напоминал ей о неприятных моментах прошлого! И что толку вспоминать о выражении лица Отца в тот последний вечер. Забыть его слова, когда он пытался уверить, что не винил ее, тогда как взгляд его ясно говорил обратное.
Но хватит об этом; у нее сейчас были другие дела, чтобы заниматься воспоминаниями: на ногах у нее появились волдыри, так как она целый день носилась в туфлях на высоких каблуках, предназначенных для коротких «выходов в свет». Она осторожно сняла чулки и промассировала пальцы ног и своды стоп.