На какое-то мгновение она застыла, он даже не мог сказать, дышит ли она. Он не помнил, дышал ли он, только помнил ее запах, осязал ее разогретые танцем оголенные руки и шею, ее маленькие груди, прижатые к его груди, как будто на нем не было этой тонкой белой рубашки. Она подняла на него глаза, и в них было удивление — и страх.
Увидел ли он этот страх? Он не помнил. Сейчас ему казалось, что нет. Он весь дрожал от переполнявших его чувств, был не в силах отпустить ее, даже когда она, опершись руками ему в грудь, попыталась оттолкнуться от него, даже когда ее высокий, тонкий голос достиг его ушей:
— Отпусти!
Но — этот танец, ее руки на его руке, на его плече, ее лицо, так близко от его лица, улыбающееся то с одной, то с другой стороны, эти нежные, легкие поцелуи — все это должно быть его, должно быть, должно… Она в панике боролась с ним, а он боролся со своей паникой. Нужно ее удержать, найти слова, объяснить! Она не должна уходить, должна быть в его объятиях. Он должен ощущать прикосновение ее шелковистых волос к своей шее! Пусть она опять касается его руки, его плеча, лица, пусть не уходит! Если он перестанет обнимать ее, она убежит, и он ее потеряет. Он бы этого не вынес! Она не должна!.. «Нет, Лиза!» Он сказал это вслух или про себя?
— Нет! — Она извивалась в его руках, проявляя чудеса ловкости — неожиданно для него. Он не мог дать ей уйти! Она будет с ним, пока не поймет и не перестанет сопротивляться! Он должен ей сказать — она не должна с ним бороться! Но нужных слов не было. Глаза ее сейчас были прикованы к его лицу, и, похоже, она впервые видела его иным, отличным от ее лица. Совсем даже не лицо принца. Не вполне человеческое лицо.
Он вонзил в ее тело свои длинные, страшные когти, отчаянно пытаясь удержать то, что не должен терять. Пройдя сквозь тонкую розовую материю и разорвав ее, как бумагу, они оставили четыре длинные, кровоточащие полосы на Лизином плече.
Он тяжело дышал и весь покрылся испариной, с ужасом глядя на порезы на Лизиной коже и чувствуя на своих пальцах липкую кровь. Лиза каким-то образом ухитрилась вырваться из его рук и добежать до середины залы. Лицо ее было белее, чем корсаж, рот приоткрылся от страха, и она вся собралась, чтобы продолжить свой бег, но не могла решить, куда бежать.
— Лиза! — Это имя вместило весь ужас и страдание, которые он испытывал. Оно эхом пронеслось под сводами залы. Она пятилась задом, потрясенно и с ужасом глядя на него, будто это был чужой человек, чудовище, нечто отвратительное и злое. Поняв, что он натворил, он почувствовал стыд и отвращение, согнувшись вдвое от спазма в желудке. Он не мог допустить, чтобы она вот так ушла. Не помня себя, он бросился за ней — и он очутился в чьих-то железных объятиях.
— Нет! — В этом слове были боль, ярость и отчаяние, смешанное со стыдом от того, что кто-то был свидетелем его позора. Он рванулся со страшным ревом и занес свою массивную руку, чтобы нанести удар, чтобы убить…
И сквозь его убийственную ярость прорвался голос Отца, выкрикивающего его имя до тех пор, пока он не пришел в себя. Отец прижал его голову к груди, и он заплакал.
Когда он нашел в себе силы выходить на люди, Лизы уже не было с ними, и все эти долгие годы он не виделся с ней. И вот она снова здесь. Снова вошла в его жизнь.
Очнувшись, он увидел, что непроизвольно соскребает верхний слой с деревянных ручек кресла. Он положил руки на колени и стал задумчиво разглядывать их. Неудивительно, что ему не хотелось вспоминать.
Но он должен все проанализировать, чтобы понять, почему все так произошло. В танце Лиза воплощала роль умершей молодой женщины, спасающей своего возлюбленного. Если ему не изменяет память, она удачно скопировала хореографию балета, который видела на сцене. И как ни больно, надо честно признать, что она вовсе не выражала свою любовь к нему таким образом. Да, она любила его как друга! Она, разумеется, знала, что он боготворит ее. Но не знала, как глубока его любовь. Он обдумал эту мысль. Да ведь он и сам не знал, как глубоки его чувства к ней, пока не заключил ее в свои объятия, она стала от него отбиваться.