ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Когда Винсент наконец ушел от нее, на востоке уже вырисовывалась линия крыш, выделявшаяся на фоне темно-синего неба. Ночью они почти не разговаривали друг с другом — им было достаточно того, что они вместе. К рассвету обоим казалось, что ужасной пропасти, когда-то разделявшей их, никогда не существовало.
Они долго стояли рядом. Когда Винсент наконец сделал шаг в сторону, чтобы утереть заплаканное лицо, Катрин с удивлением поняла, что звуки улицы стали гораздо тише: приближалось утро. Он хотел уйти, но она покачала головой, взяла обе его руки в свои и потянула Винсента за собой, поближе к столу. Они сели рядом, он накинул свой тяжелый плащ ей на плечи, делясь с девушкой своим теплом.
Потом настала ее очередь говорить, а он молчал. Катрин рассказывала свою историю тихим голосом, не следуя хронологии. Главным образом она говорила о своем детстве, драгоценных воспоминаниях давно ушедших дней. О том, как впервые увидела лондонский Тауэр, как задрожала при виде этого старинного замка.
— Но почему? — тихо спросил он, когда она сделала паузу.
— Сама не знаю. — Она задумалась. — Мне захотелось плакать, и я сама не могла объяснить почему. Очевидно, из-за ужасных событий, которые происходили в тех стенах. Или из-за ощущения древности. Тауэр такой древний, каменные ступени лестниц совсем износились.
Он посмотрел на лежащий внизу город.
— А я не могу себе представить, как можно ходить по полам, где разгуливали люди еще тысячу лет назад. Как можно дотронуться рукой до стены, зная, что когда-то ее же касался какой-нибудь Ричард Третий.
После этого говорить стало легче. Он выяснил, что она путает поэта Рильке с автором романа «На Западном фронте без перемен», и стал читать ей стихи этого немецкого поэта. Многие из них показались Катрин слишком туманными, и она по памяти процитировала Винсенту ту поэзию, которую помнила по колледжу — Каммингса, особенно памятного ей потому, что когда-то его стихи читал ей влюбленный в нее мальчик. Винсент заметил, что Каммингс грустен, и в ответ прочитал стихотворение Эмили Дикенсон «Я слышала мухи полет». Катрин совсем про него забыла. Зато она заставила его рассмеяться, прочтя смешное стихотворение Огдена Нэша.
Когда Винсент ушел, было еще темно, но начинало светать.
Следующие дне недели пролетели очень быстро. Ей приходилось очень много работать. Из-за эпидемии гриппа пятеро сотрудников окружной прокуратуры сидели дома, что еще более увеличивало нагрузку. Потом Катрин вызвали давать показания в Федеральный суд, перед большим жюри на процессе Алэка Таггерта. Это заняло почти целый день.
Кое-что удалось выяснить у Дэвида Бруковского, а после того, как она дала показания, и у его босса. Они располагали уже весьма существенной информацией: о полуавтоматических винтовках, захваченных во время налета террористов на Филиппинах и явно ведших к Таггерту; записанные на видеопленку показания человека, чье лицо и голос были закодированы компьютером из соображений безопасности; некий денежный перевод, пропутешествовавший из Лондона в Марокко, потом в Ливан, в Индию, на Цейлон и в конце концов в Сальвадор. Однако главным козырем были показания Лизы: она лично видела многих из посетителей Таггерта, а от этих людей уже можно было выйти на конкретные группировки в конкретных странах. Лиза видела много документов, слышала достаточное количество чисел и цифр, что позволило суду протянуть ниточку к банкам, контрактам и так далее. Дав показания, Лиза исчезла, Катрин пыталась выяснить, где она, не только ради себя, но и ради Винсента. Удалось выяснить, что федеральные службы предложили балерине новую внешность и новое имя. Однако Лиза отказалась. Она сказала, что, сменив личность, не сможет заниматься балетом, а на это она никогда не пойдет. И вообще ей всё равно, что с ней будет в дальнейшем. Пальмиери оказывал ей горячую поддержку на протяжении всего процесса, и по окончании слушаний она уехала в его туристическое агентство в Чикаго.,
Генеральный прокурор сделал главное, что должно было обеспечить безопасность Лизы. Он пустил на процесс прессу и дал ей возможность присутствовать в момент дачи показаний. Алэн Таггерт был человеком практическим и из одной мести убивать бы не стал. К тому же теперь он должен был понять: если с его женой что-нибудь случится — не важно, несчастный случай, болезнь или что-то иное, — ему на хвост сядут и Скотленд-Ярд, и Интерпол, и американцы, уверенные, что это убийство.