Она ушла куда-то вместе с ним. Мужчина набрал полную грудь воздуха, порывисто выдохнул. Лучше уж воображать, что они бродят где-то по городу. А вдруг они сидят сейчас вдвоем в ее гостиной и слушают запись? Слушают и смеются над его страданиями…
Она принадлежит ему. Только ему одному! Сегодня же ночью… Сегодня? Он склонил голову набок и стал думать. Да. Сегодня. Она такая же, как другие женщины. Они никогда не знают, чего на самом деле хотят. И она не знает. Придется ей показать, а то будет поздно. Мужчина улыбнулся. Итак, сегодня. Совсем скоро.
Когда Катрин спустилась по лестнице на свой этаж, было совсем темно. Она нервно оглядела застланный ковром холл и лишь потом подошла к своей двери. Ключи были наготове. Она открыла три замка за рекордно короткий срок и юркнула внутрь. Все это время она не дышала. Потом включила свет в гостиной и огляделась вокруг. Вроде бы все нормально.
Автоответчик по-прежнему мигал. Катрин собралась с силами, расправила плечи и нажала на кнопку.
Ей не следовало бы удивляться при звуке этого голоса, и тем не менее Катрин чуть не вскрикнула, когда голос загремел на всю комнату. Она поспешно убрала громкость. Мужчина уже не шептал, он кричал, командовал.
— Почему тебя нет дома? — требовательно спросил голос. Потом пауза и снова: — Ты сейчас с ним, да? Ну конечно же ты с ним. Нечего и спрашивать. Шлюха!
Катрин, проработав полтора года в окружной прокуратуре, привыкла слышать разные слова, но никто еще не осмеливался разговаривать с ней таким образом. Она почувствовала себя дурно. Пауза продолжалась несколько секунд — слышно было прерывистое дыхание. Потом, уже спокойно, голос произнес:
— Ладно, Катрин. Больше не буду, больше не буду.
Снова молчание, потом щелчок, и автоответчик отключился. Дрожащей рукой Катрин включила его вновь.
Она оглядела свое привычное, уютное жилище, вдруг показавшееся ей опасным и враждебным. Словно она тайком пробралась в чужую квартиру. Она взялась за штору, и ткань показалась ей грубой и колючей. Нервные окончания кожи пальцев были возбуждены. Точно так же она чувствовала себя прошлой зимой, когда лежала с тяжелым гриппом.
Нет, яростно сказала себе Катрин и расправила шторы. Нет! Я не должна позволять ему разрушать мою жизнь! Она выключила свет, раздвинула шторы, открыла дверь на террасу и вышла в ночную тьму. Снаружи оказалось не так темно, как внутри: на улице горели фонари, в их свете был виден парк, соседние дома, горшки с геранью, которые она выставила неделю назад. Блеснула стеклянная поверхность столика, металл ограждения. По спине пробежал холодок, но Катрин сделала еще шаг вперед и еще. Больше всего ей хотелось включить на террасе свет, заглянуть в каждый угол, в каждую нишу, где мог бы спрятаться враг. Враг наверняка затаился, ждет, пока она пройдет мимо, чтобы наброситься на нее сзади…
— Только не в моем доме, — яростно сказала себе Катрин.
Стало немножко легче. Она остановилась у кирпичной стены и взялась руками за холодный, слегка влажный металл парапета. Этот человек мог находиться где угодно. Вокруг горело столько окон. Например, в соседнем доме справа или в доме № 3, возвышавшемся с противоположной стороны. Возможно, он живет к югу от Центрального парка или на Пятьдесят восьмой улице, которую видно отсюда как на ладони. Здания офисов и жилые дома, по выражению знакомого из Нью-Мехико, были похожи на утесы и горы в пустынях Дикого Запада. Они возвышались над городом, и с верхних этажей можно было разглядеть все, расположенное ниже. Катрин с тоской подумала, что обитатель этих высот может спокойно разглядывать ее сколько пожелает. Даже по ту сторону парка, оказывается, тоже есть множество многоэтажных домов. Там есть и офисы, и жилые дома, и музеи. Любой из тамошних жителей может стоять у окна или на балконе и подглядывать за людьми, живущими напротив… Достаточно лишь вооружиться хорошим телескопом или сильным биноклем. Этот человек болен, подумала она. Отвратительно подглядывать за чужой жизнью.
Но если мерзавец он, то почему такой испачканной чувствует себя она?
Наблюдает ли он за ней сейчас? Пялится в телескоп, наслаждаясь ее испугом, бессильной яростью и неуверенностью? Эта мысль подействовала на Катрин сильнее всего. Она заставила себя повернуться спиной к внешнему миру, прошла через террасу, закрыла за собой дверь и заперла ее. Потом опустила шторы и направилась в спальню. Пусть разглядывает темную террасу и задернутые шторы сколько ему угодно. Пусть представляет себе, что она здесь с Винсентом, пусть подавится своей яростью, которая звучала в его записанном на пленку голосе. А она, Катрин, пойдет и примет душ.