Последний раз он видел ее в сутане и с капюшоном на голове в камере монастыря святого Доминика. Губы ее коснулись его щеки в благодарность за все, на что он ради нее пошел. Теперь же она стояла у окна рядом с Савуаром и глаза ее, когда она обернулась и посмотрела на Ролана, были холодны, как лед. На ней была голубая амазонка, расшитая серебряными бусинами, сверкавшими в свете солнца. Как амазонка из лучших тканей не имеет ничего общего с сутаной доминиканца, так и ледяной взгляд ее не имел ничего общего с испуганными глазами, которыми она смотрела на него тогда.
По рассказам Мориса он знал, как она проклинала его, когда вынуждена была скитаться практически одна по горам и долинам Испании. Каждое ее проклятье достигло цели. Он отвернулся, не желая думать о ней плохо. Он не надеялся, что она кинется к нему с распростертыми объятьями, но он точно не заслужил презрения и ненависти, которые сквозили в ее глазах.
С трудом взяв себя в руки, Ролан стал отвечать на приветствия своих друзей, надеясь, что никто не заметил момента его слабости. Он поклонился Оливии, а потом заговорил с Анной де Вернель, с которой состоял в длительной связи. Анна была хороша в постели, но слишком язвительна. Старше него на три года, опытная придворная интриганка, она была наблюдательна и изворотлива, поэтому Ролан не имел права ни на секунду выдать своих эмоций. Потом он заметил новое лицо. Оливия представила ему Нелли, юную герцогиню де Ламбаль, худенькую прозрачную девочку с волосами цвета льна, которые были завиты тонкими колечками и мило обрамляли худенькое личико с огромными серыми глазами. Она заинтересовала бы его, не будь в комнате Дианы, если бы он мог думать о ком-то, кроме той, что стояла к нему спиной.
Когда приветствия закончились, когда он отшутился от вопросов, где же он был столько времени, он должен был подойти к Диане, потому что они были хорошо знакомы и все отлично знали об этом. И было бы очень странно не обратить внимания на нее — самую прекрасную женщину в Лувре.
Он стал слишком сентиментален. Ему было стыдно за свои мысли, но он по-настоящему робел перед Дианой, как школьник перед юной гризеткой. Диана показала, что не желает его знать, но он не имел права показывать ей ничего подобного.
— Рад приветствовать вас, мадемуазель дАжени, — он вынудил ее обернуться и склонился в поклоне.
Она смотрела на него, но глаза ее оставались холодны. На секунду ему показалось, что она его ударит. Губы ее дрогнули.
— Здравствуйте, месье.
На этом их беседа закончилась. Диана снова отвернулась, а Ролан обратился к молодой англичанке, которая от смущения не знала, как спрятать прекрасные глаза. Если бы она знала, что служит просто ширмой для его чувств к другой женщине, она бы постаралась не терять голову от его ослепительной улыбки.
Лучше бы она его ударила. Ролан мимоходом взглянул на Диану, боясь выдать свой интерес к ней. Лучше ненависть, чем это холодное безразличие. Но даже холодное безразличие лучше, чем жалость.
Диана же смотрела на лошадей. Ее всю трясло от ненависти и разочарования. А потом она вспомнила, на кого была похожа мадемуазель д’Эсте. Она была похожа на Ролана.
...
Луи не отпускал Ролана ни на шаг, и только под вечер Ролан сумел избавиться от его внимания. Диана все время была рядом. Она опиралась на руку герцога де Савуар, от чего Ролан молча бесился, но не имел права высказать ей все, что считал нужным. Он не мог ожидать, что в Лувре Диана останется верна своему жениху, что у нее не будет поклонников, и что ни один из них не будет настолько настойчив, что она весь день позволит ему сопровождать ее. Таким был его друг де Савуар. Убедившись, что ему не показалось, и что Анри де Савуар действительно влюблен в его красавицу, Ролан окончательно расстроился. Теперь ему не с кем было поделиться своими переживаниями, даже просто рассказать о своих приключениях. Он привык быть откровенным с Анри, но теперь тот из друга неожиданно оказался соперником.