Отдохнув, Морис стал заниматься с замком. Он был плохим вором и умел вскрывать только самые простые амбарные замки. Этот же оказался весьма замысловат. Морис взял у Гертруды заколку и долгое время ковырялся в механизме, больно выворачивая руку, пока не погнул всю заколку, но на собачку ему нажать так и не удалось. Тогда они снова стали пытаться разжать прутья. Один прут дернулся, они навалились вдвоем, он зашевелился, и о, чудо, отогнулся. Торжествуя, оба пролезли в щель, и к своему большому удивлению и разочарованию оказались в соседней камере, которая была заперта, но никакого ключа в замке не было.
Выбившись из сил и отчаявшись, они заснули в объятьях друг друга потому, что рядом было не так холодно, и уж точно не так страшно. Гертруда еще верила, что Ролан придет за ними, но проснувшись поняла, что, возможно, зря надеется и ею стала овладевать настоящая паника.
— Он придет, Морис? — шептала она, сидя на полу и боясь его ответа.
— Нет.
— Почему ты уверен так?
— Потому что Диана для него важнее всего. Важнее жизни, свободы, важнее вас.
— Откуда ты знаешь?
Морис закрыл глаза, боясь разрыдаться перед нею.
— Я знаю.
Они молчали. Голод и жажда сводили с ума. Гертруда попробовала лизать влажный пол, но воды на нем не было. Только какая-то сырость.
— Он не может быть так жесток. Он...
Морис снова закрыл глаза:
— Ну почему же. Вы предали его, он же вам говорил. И я предал. Жаль, что он не застрелил меня, было бы меньше мучений и не было бы надежды.
Гертруда разрыдалась, а Морис отвернулся, чтобы она не увидела его слез.
— Мы должны были умолять о прощении, стоя на коленях, — сказал он, — вместо этого и вы и я полезли в спор. Я что-то доказывал... мадемуазель, я доказывал, что сбежать невозможно! Как можно доказывать, что сбежать невозможно, если она уже сбежала? Я безумец. И я признаю свою вину, я ее проглядел. Я должен был с утра до ночи следить за нею, и уж точно не пускать ее в эти чертовы подземелья!
— Прекрати! — Гертруда вскочила и бросилась к нему, — ты сошел с ума! Хватит обвинять себя! Ролан сошел с ума! Он — исчадие ада!
— Вы не знаете, на что он сам пошел и еще готов пойти ради нее. Вы ничего не знаете. Вы не знаете, насколько она важна для него. Даже странно, что он не приказал и вас и меня колесовать, а избрал достаточно гуманный способ убить нас.
— Гуманный? — Гертруда сжала кулаки, — да ты сумасшедший! Голод, холод и жажда — это гуманный способ?
— Достаточно быстрый. Два-три дня и все кончено.
Гертруда снова разрыдалась, прижавшись к нему. Ей было страшно. Страх залез в самое сердце и сидел там, ни на секунду не отпуская его и не давая ей сосредоточиться.
— Так долго...так долго, Морис... Морис..., — она посмотрела ему в глаза, — ты можешь убить меня? Я так боюсь долгой страшной смерти. От голода, от болезни... Морис, просто задуши меня! Я дам ленту. Самой мне не хватит мужества...
Ему тоже было страшно. Он сжал ее в объятьях — испуганную дрожащую девочку, прижал к себе. Он точно знал, что помощь не придет. Остается долгая и страшная смерть.
— Давайте попробуем еще, мадемуазель. Возможно, выход есть.
Теперь они сосредоточились на ключе. Ключ и прутья их клетки разделяло около четырех шагов. Слишком далеко, чтобы была возможность дотянуться. Тогда они пошли расшатывать тот прут, который позволил им пробраться в соседнюю клетку. Прошло несколько часов, когда прут поддался, и им удалось его согнуть. Но отломать не удалось, и думать об этом было невозможно. Оба обессилили от голода и жажды, но продолжали ломать прут, потому что только в нем видели свое спасение. Сколько времени им потребовалось, чтобы расшатать его и все же отломать от пола и посередине, никто сказать не мог. Но в конце концов прут треснул. Сначала наверху, и а потом внизу, и это было торжество, которое они отметили, упав в объятья друг друга.
Все было бы хорошо, но прут оказался слишком коротким. До ключа он не доставал. Гертруда разорвала нижнюю юбку, и к концу прута были последовательно примотаны ее туфля и сапог Мориса. Ключ шевельнулся... и отскочил в сторону. Они побежали в другую камеру, и стали закидывать сапог из нее. Через некоторое время, когда Гертруда привязала к сапогу еще одну туфлю, чтобы конструкция была менее подвижна, им удалось подтащить ключ к камере. Они упали на пол, и начали неистово целоваться, от счастья, что они будут жить. По лицам их текли слезы счастья, губы были разбиты в кровь, но они целовались, как будто это был последний поцелуй в их жизни.