— Ролан! — прошептала она.
У него был жар. Диана приложила руку к его лбу и замерла, с трудом сдерживая крик. Откинув со лба его волосы, она смотрела в бледное как мел лицо. А потом он открыл глаза.
Взгляды их встретились, и они некоторое время смотрели друг на друга. Диана снова провела рукой по его волосам. Пальцы ее дрожали, а губы шептали какие-то слова, как ребенку, которого обидел старший брат. Диана сама не знала, что говорит, она была в панике. Ужас, охвативший ее, невозможно было передать словами.
— Ролан... прости меня...
По ее щекам снова текли слезы. Она гладила его руку, щеку, потом коснулась губами щеки, нашла его губы. Почувствовала, как он тоже тянется с ней, как дрогнули его губы от ее прикосновения. Она сжала его руку в своей, и он тоже сжал ее руку. Как когда-то в темной комнате, их поцелуй, на этот раз пропитанный болью, был полон страсти.
Ролану она казалось гостьей из другого мира. Сияющий золотой ангел, снизошедший к нему на землю. Он настолько уже привык к мысли, что завтра будет повешен, настолько смирился с ней, что просто дожидался этого момента, как избавления. Когда придут его палачи, поднимут, и отвезут на Гревскую площадь. Хорошо, что у него жар, и он не понимает половины происходящего вокруг. И хорошо, что в последний день к нему снизошла Диана. Ему будет легче принять свою судьбу, если в последние минуты жизни он будет думать о ее поцелуе.
А потом он резко очнулся. Возможно, жар немного спал, а может быть, просто он наконец-то проснулся, его выбросило из того полусна, в котором он находился в последнее время. Он резко подался назад, чуть было не закричав от боли, но во время сжав зубы, и оттолкнул Диану от себя.
— Что вы здесь делаете, прекраснейшая госпожа де Вермандуа? — проговорил он, все еще борясь с болью, поэтому голос его звучал глухо и резко.
— Я... — она растерялась, — я пришла... к тебе. Я пришла просить прощения. Я...
— Мне не нужна ваша жалость, мадам. Уходите.
— А я вижу, что нужна, — она снова коснулась его волос.
Он дернул головой и все же застонал, опустив голову на руки.
— Ваша жалость — это последнее в чем я нуждаюсь. Как и ваши лживые извинения. Уходите.
— Но я не знала, что... Ролан, — она сжала его руку, — Ролан, я совсем дурочка. Я не знала, что вам за это что-то грозит. Думала, что в худшем случае вас вызовет мой муж, и... — она вдруг разрыдалась, — я не знаю, что я думала. Я была просто очень зла на вас! Но я не думала, что вы не будете оправдываться! Вас бы отпустили, если бы вы не признали вину!
Он усмехнулся, желая провалиться на месте, только бы не оказаться перед ней в таком положении. Положении несчастной жертвы, страдающей за ее честь.
— Это вряд ли. Ваши обвинения слишком серьезны.
— Я умоляю вас простить меня!
Он поднял на нее глаза. Потом усмехнулся знакомой до боли усмешкой.
— Я даже не могу сказать, что сержусь, — проговорил он, — Возможно, вам удалось меня обидеть. Но я не сержусь. Идите с миром, Диана. Все равно это все завтра уже закончится.
— Не закончится! — Диана снова сжала его руку, и он не стал отнимать, — не закончится! Я просила об исповеди, и кардинал позволил мне исповедаться. Я рассказала все..., — она помолчала, потом решилась и изложила ему свою версию событий в Испании.
Ролан рассмеялся.
— И это вы называете исповедью? — спросил он.
— Это я называю приемлемой исповедью, где правда неотделима от небольшой доли лжи. Не могу же я в самом деле сказать, что сама по доброй воле вышла за дона Диего. Все бы сочли меня...
— Дурочкой, — подсказал Ролан.
— Идиоткой, — сказала Диана, ничуть не обидевшись, — видимо это правда. Я должна признать, что все время веду себя как дурочка. Хотя отец всегда говорил, что я очень умная девочка, и я ему верила, — она вздохнула, — Ролан, Мазарини приказал отпустить вас. Завтра он уладит дела с судьей, и вы будете свободны. Своему мужу я расскажу ту же самую историю. Пусть она будет правдой. Одна на всех.
Он кивнул.
Диана принесла с собой свет. Она принесла не только избавление от казавшейся неизбежной смерти, она принесла с собой свет. Один ее поцелуй вернул его к жизни. Одно прикосновение руки давало силы радоваться этой самой жизни. Когда она была рядом, он не мог сердиться на нее. Тем более, когда она сжимала его руку и гладила по волосам. Завтра его выпустят, а потом, как только сможет встать, он уедет. Выпросит у Мазарини какое-нибудь важное поручение за морем, и уедет, оставив ее на попечение ее супруга. Который и должен теперь заботиться о ней и думать о ее безопасности. Он уедет и еще долго не увидит ее. Сейчас же он может позволить себе наслаждаться ее прикосновениями, запахом ее благовоний, шелестом ее платья, и локоном ее волос, который иногда задевал его щеку. Скоро все это кончится, а воспоминания о ее нежности будут питать его воображение еще долгие месяцы, а, возможно, и годы.