— Уходите, Диана, — он отстранился, боясь, что окончательно расклеится, — считайте, что я вас простил. Давайте забудем все, что произошло и постараемся как можно реже встречаться. У нас с вами плохо получается мирное сосуществование, поэтому лучше остаться друзьями, но подальше друг от друга.
Боясь смотреть ей в глаза, он опустил голову на руки. Пусть лучше думает, что ему плохо, чем прочтет правду в его глазах.
Диана встала. Его слова больно ударили ее. Он так и не полюбил ее, думала она. Хотя с ним она вела себя хуже некуда, и, если разобраться, ему было не за что ее любить. Он видел от нее только проблемы и обиды, они постоянно ругались, и она понимала, что просто раздражает его. Возможно, ему нравились более умные женщины, которые, желая влюбить в себя мужчину, не отправляли его в застенки Бастилии, предлагали изысканные удовольствия в собственной постели, а не в тюремной камере. Эти женщины обнимали его в темноте, а не били по лицу. Они были рады приветствовать его у себя дома, и стелили ему постель в лучших комнатах, а не отправляли в подземелье.
Диана закрыла лицо руками. Возможно, она какая-то не такая. Она не понимает, что нужно делать, чтобы понравиться мужчине. Ролану де Сен-Клер. Ей никогда не приходилось ничего делать, чтобы понравиться. Но этот человек не желал влюбляться в нее. Он смотрел на нее насмешливо и немного свысока, считал возможным читать ей морали и запирать в замке. Впервые в жизни она жаждала влюбить в себя мужчину и впервые потерпела полное фиаско. Она не знала, зачем ей его любовь, но ей было жизненно важно увидеть его у своих ног.
— Вы не простили меня, Ролан, — тихо проговорила она.
Он поднял голову.
— Это вы не простили меня, — он вдруг заулыбался, — предлагаю вам обменяться прощениями и расстаться друзьями. Теперь вы замужем и не нуждаетесь в моей защите. Поэтому простите меня и прощайте.
На глазах у нее были слезы.
— Хорошо. Простите меня, Ролан. И прощайте.
И она ушла, не обернувшись. По лицу ее текли слезы, и она не хотела, чтобы он видел, как она плачет.
Дверь хлопнула, ключ повернулся в замке, и Ролан сжал голову руками. У него был жар, и это временное просветление, вызванное ее присутствием, прошло. Мир закачался, расплылся, и он почувствовал, что лицо его мокро от слез. Он только что расстался с Дианой де Вермандуа. Обидел ее, и этой обиды она уже не простит. Но он не имел права оставлять себе возможности приблизиться к ней. Потому что имея эту возможность он за себя не ручался.
...
Ролан де Сен-Клер вышел из Бастилии на следующий день, а через неделю предстал перед Мазарини. Он просил кардинала назначить его на какой-нибудь пост в колониях, и вскоре получил приказ возглавить королевский флот в Вест-Индии и как можно скорее отправляться в плавание. Ему поручалась борьба с пиратами, поддержание мира в Карибском бассейне и привлечение к ответственности всех тех, кто был связан с пиратами и покрывал их бесконечные вылазки.
Оливия Манчини встретила его без радости. Она без оглядки поверила в его страсть к Диане де Вермандуа, и никакие оправдательные приговоры не могли убедить ее в обратном. Она достаточно грубо сообщила Ролану, что не может позволить себе уронить свою честь и стать его женой. Ролан, который был рад такому повороту событий, но уязвлен формой отказа, высказал бывшей невесте все, что думал о ней. После крупной ссоры он развернулся и ушел, а Оливия долго плакала, потому что надеялась, что он будет оправдываться и клясться ей в любви. Увы, она просчиталась.
Ролан был благодарен кардиналу за разрешение покинуть Францию как можно скорее. Он видел себя в роли изгоя, и после отказа Оливии не желал являться в Лувр, целыми днями оставаясь в своем доме. Боясь насмешек, он прятался ото всех, но более всего он боялся встретиться со своей красавицей. Даже мысли о ней причиняли ему невыносимую боль, и он не был уверен, что, увидев ее, он сможет вести себя достойно. Поэтому, получив от Мазарини назначение, он попрощался с Луи и через несколько дней уже стоял на палубе флагманского корабля своей флотилии. Впереди было море, южные берега и яркое солнце. А во Франции оставалось его сердце, и все, что было ему дорого. Но так было лучше для всех.