В помещении котельной был обнаружен труп несовершеннолетней Шевельковой Инны Андреевны, воспитанницы вышеуказанного заведения. В петле из куска веревки. При осмотре тела насильственных признаков смерти выявлено не было, но. Судмедэксперт при вскрытии определил, что девочке был сделан аборт примерно за неделю до суицида.
Милиция по горячим следам нашла четырех свидетельниц-одногрупниц: Силич Антонину Михайловну, Звонареву Людмилу Ивановну, Самсон Ирину Валериевну и… Заречную Екатерину Алексеевну (!), благодаря которым Сушкову Петру и было «объявлено о подозрении». Девочки дали показания, подтверждающие домогания завхоза вкупе с «насильственными действиями, направленными на склонение их к интимной связи».
«Дело» вырисовывалось резонансным. Оно и понятно. В Советском Союзе милиционеры были в почете. И работали вроде бы честно, по уставу… но, судя по всему, не всегда, так как досудебные разбирательства вдруг приостановили, а со временем на папке с номером «1337» появилась надпись: «Закрыто за недоказанностью». Некоторые заключения врачей и судмедэксперта при этом исчезли, анализы взятых мазков по определению чужих ДНК - тоже. Зато появилась выписка из закона о «возрасте согласия». А девушки, буквально в один день отказались от данных ранее показаний…
Как и чем их запугали - оставалось тайной. О нравственности госслужащих при погонах в следственном отделе вообще не хотелось задумываться.
Становилось понятным молчание ягнят… то есть выпускников детдома. На дяденек-тетенек в форме из когорты «Наша служба и опасна, и трудна» - рассчитывать, как показала практика, не приходилось. Ну, притаился Михалыч на какое-то время, крепко сжимая очко от страха, а что дальше? Учитывая его связку с директрисой, жить в свое извращенное удовольствие, он не прекратил. Просто действовать стал осторожнее, и, возможно, аккуратнее. В итоге у детей опять же срабатывала защитная реакция с единственным желанием - вырваться из пекла и забыть его. Не вспоминать. Вычеркнуть из памяти навсегда! При этом прекрасно понимая, на что обрекали в дальнейшем девочек из младших групп. Год за годом.
Винить кого-то в малодушии не имело смысла. А тем, кто откроет рот, прежде неплохо бы самому побывать в шкуре брошенного и беззащитного ребенка.
.
Прохор, прочитав примерно половину, отвлекся на Виталину. Она крутилась недалеко, будто по делу, но явно ожидая. На дальние перелеты его помощница заказывала «бизнес-джет»*** с заранее утвержденным составом стюардесс. Вита на постоянной основе входила в список, так как всегда помогала скрасить досуг. Симпатичная, длинноногая, без комплексов. Отличный вариант для того чтобы расслабиться во время многочасового путешествия.
Крапивин уставился невидящим взором на нее, обдумывая новую информацию. И девушка, заметив его внимание, сразу приблизилась, мило улыбаясь.
- Привет. Давно не виделись. - Сказал, машинально оглядывая красивую фигуру в форме, все еще пребывая в неприятном послевкусии от прочитанного. - Как дела, Вит? Как жизнь?
- Спасибо, хорошо. - Улыбнулась стюардесса, и, осмелев, подошла еще ближе. - Соскучилась только. Очень. - Добавила, опускаясь рядом на корточки, приседая.
Прохор, наконец, вынырнул из транса, снисходительно сощурившись. Девушка с готовностью подставила лицо под скупую ласку его ладони. Крапивин привычным жестом потрепал Виталину по щеке, одновременно обалдев от понимания: он мог похлопать вот так кого угодно, но не Катену. И не только потому, что она была другого кроя, а в первую очередь из-за того, что относился к ней иначе. Он даже замер на несколько секунд, соображая. Это нельзя было объяснить словами. Разве что осознать, принимая отныне, как основу.
На какое-то время в салоне воцарилось полное молчание, был слышен только гул турбин самолета. Прохор застопорился, не зная, что делать. С одной стороны, чисто по-мужски и хотел, и мог, а с другой - вдруг что-то резко укололо в груди.
- Я занят сейчас. - Выждав с минуту, поражаясь собственным изменениям, в итоге отмахнулся, нахмурившись: - Иди. Позову… позже.
Разумеется, не позвал.
Во-первых, благодаря этому незначительному случаю в голове как-то окончательно все стало на свои места: что важное в его жизни на самом деле, а что не очень. Ведь дело вовсе не в том «узнает» или нет. А в собственной совести.
Во-вторых, как бы странно это не звучало - свобода тоже надоедает! Прохор больше не хотел ее. Наоборот. Сердце требовало обоюдной зависимости.