Люди на спасенном пароходе рукоплескали красинцам, кричали на всех языках «вив», «гох», «виват», «ура»…
Оркестр на борту «Монте-Сервантеса» в честь Красина сыграл гимн нашей родины.
Расстояние между нашими судами росло. С капитанского моста немецкого парохода нам улыбался наш штурман Брейнкопф. Он перешел на «Монте-Сервантес», с тем чтобы в Гаммерфесте вернуться к нам.
А туристский пароход под германским флагом до самого Гаммерфеста плыл, стараясь не слишком отдаляться от нас.
Трое суток мы шли до этого самого северного города Европы. Но для нас это было путешествие к югу. Поход кончался. На третий день в океане заголубели каменистые острова.
Далеко-далеко на востоке дымилась синяя полоса Нордкапа.
В этот час впервые за шесть недель мы увидели, как заходит солнце.
Семнадцать жизней
История похода на «Красине» могла бы здесь и закончиться. Но автор позволяет себе чуть-чуть затянуть рассказ, для того чтобы досказать о людях, встречавшихся на пути.
Шестого августа мы прибыли в Тромсё. И неожиданно снова повстречали ван-Донгена.
Еще прежде чем поздороваться, он сообщил, что едет на две недели в Голландию и потом вернется к себе.
— То есть как — к себе? Разве ваш дом не в Голландии?
— Мой дом — это Шпицберген! Это ничего не значит, что я прожил на нем только пять лет. Я проживу на нем еще столько же, если не больше. Да, дорогие мои господа, я очень люблю Шпицберген.
Он взволнованно расхаживал по комнате «Гранд-Отеля» в городе Тромсё, куда мы к нему зашли. Перед диваном на столе стояла ваза с бананами. Рядом в металлическом ведерке в виде благородного корабля викингов — опустошенная наполовину бутылка.
Ван-Донген был возбужден.
— Я еще побываю на острове Фойн! Я еще непременно побываю на острове Фойн, на котором вы обнаружили меня вместе с Сора! На этом острове однажды я был счастлив более чем когда-либо в жизни!
В последний раз мы пожали руку голландцу и поспешили на «Красин», который отплывал к югу Норвегии.
В Ставангере, в этом норвежском городе роз и сардинок, «Красин» вошел в сухой док залечивать раны, полученные во льдах. Я был в числе трех человек, которые тогда, простившись с людьми красинской экспедиции, выехали через Осло, Швецию и Финляндию в Советский Союз.
Стокгольм в те дни можно было назвать городом Финна Мальмгрена. В шведской столице его имя звучало буквально на каждом шагу.
Суханов, Южин и я отправились к матери Финна Мальмгрена, в стокгольмский пригород Эппельвик. Нас сопровождали представитель одной из стокгольмских газет, взявший на себя роль переводчика, и журналист Кнут Стуббендорф. Тот самый Кнут Стуббендорф, что два года спустя прославился открытием на острове Белом останков экспедиции Андрэ, летевшей в 1897 году к Северному полюсу на воздушном шаре «Орел» и с той поры исчезнувшей без вести.
В Эппельвике нас уже ждало скопище репортеров стокгольмских газет.
Переводчик привел нас к низкой калитке, за которой мы очутились в крошечном мирке роз и душистого горошка. Шоколадного цвета домик с островерхой кровлей был обвит вьющейся зеленью. На медной дощечке в дверях выгравировано единственное слово: «Мальмгрен».
В ту пору не было в Швеции дома более прославленного, чем этот.
Дверь открыла седая женщина с коротко остриженными волосами, лет шестидесяти пяти, вся в черном.
Это была мать Финна Мальмгрена.
Дзаппи, который успел ее посетить незадолго до нас, рассказал ей о гибели сына, о том, как Финн уговорил своих спутников покинуть его. Закончив рассказ, Филиппо Дзаппи воскликнул:
— Ведь вы знаете силу воли вашего сына!
Восклицание Дзаппи правильно раскрывает главное в характере Финна Мальмгрена. Но как представить себе, что испытывала мать, видя перед собой человека, покинувшего ее сына во льдах? Быть может, еще менее возможно представить себе, что чувствовал Дзаппи и как мог он смотреть в глаза матери, сына которой он живым уложил в ледяную могилу!
Мы ждали от этой старой и перенесшей страшное горе женщины прежде всего слов о ее трагически погибшем сыне. Финн был ее единственным сыном — и каким! Она имела право гордиться им как одним из самых выдающихся людей нашего времени!
Ни слова она не произнесла о сыне! Вскользь упомянула, что недавно Дзаппи был у нее. И только.
Зато с живейшим интересом расспрашивала нас о «Красине», интересовалась сроком, необходимым для исправления повреждений нашего корабля. Расспросила подробно о сломанном руле и оторванной лопасти винта, о дальнейших намерениях красинцев и уже на прощание, пожимая нам руки, сказала тихим, чуть слышным голосом: