И ему их дали.
Его и так прилично потряхивало от мысли, что она могла пострадать. Что в целом могли пострадать ни в чем не повинные люди. Ведь просил ее уехать… Нет, осталась, засранка этакая.
Люди Табасова сработали безупречно. Никто не пострадал, за это им отдельное спасибо. Ублюдки, от которых он ушел в первый раз, изрядно прогорели и уверовали, что с помощью его разработок смогут подняться. И начали совершать одну ошибку за другой.
Не угомонились…
Пришлось утихомиривать насильно.
Теперь все. Тишина и спокойствие.
Он согласился работать на Табасова. Теневой олигарх предоставил ему новейшие технологии, лабораторию. Все, что необходимо. За это он гарантировал безопасность.
Ему и его семье.
Савин еще раз вскинул башку кверху.
Пора возвращаться. Все-таки осень на дворе и ночи прохладные. Или это он разгоряченный еще?
Губы сами растянулись в улыбку. Как дурак стоит тут в темноте, зубы сушит.
А что ему не сушить-то? Он счастлив…
Когда за последние годы он испытывал нечто подобное? Владимир не помнил.
Нет, все-таки охрененно, что он встрял.
В свою красивую соседку.
Кольцо завтра подарит, на сегодня, кажись, эмоций хватит.
Или с утра на пальчик ей наденет, пока она просыпается… Поймает нужный момент.
А что, романтик он, в конце концов, или нет?
ЭПИЛОГ
Это было адски больно. Ее тело разрывалось на части, распадалось на атомы, теряло себя в огненной волне, накатывающей снова и снова. Но где-то на краю сознания, в узкой полоске света между схватками, жило знание, что так и должно быть. Так надо.
– Милая, давай… Давай, хорошая…
– Тася, мальчик… – Голос акушерки прозвучал откуда-то издалека, но слово ударило в самое сердце.
Боже. Мальчик.
Она не успела вдохнуть, не успела осознать, не успела заплакать.
– Тася, еще надо…
– Да…
Тася выдохнула она, не спрашивая, что надо еще.
Она знала...
Через пять минут родильную палату разорвал еще один детский крик. Тонкий, звонкий, требовательный. И этот крик, без преувеличения и пафоса, стал самым прекрасным звуком в ее жизни. Потому что в нем была жизнь. Две жизни. Мальчик. И девочка. Двойня.
Слезы хлынули сами, застилая глаза, скатываясь по вискам в волосы, смешиваясь с потом и болью, превращаясь в чистое, прозрачное счастье. Тася всхлипывала, не в силах остановиться.
И это были не рыдания усталости. Это была благодарность, разрывающая грудную клетку.
Она это сделала. Нет. Не так.
Они это сделали. Она и Володя.
Ее муж. Который девять месяцев поправлял ей подушку, когда токсикоз не давал встать. Который, она знала это сто процентов, матерился про себя, но лично отправлялся к соседке за клубникой в десять часов вечера или искал по поселку малосольные огурцы, будь они неладны.
Который ни разу не усомнился, когда сомневалась она.
Который держал ее руку всю дорогу до больницы и отпустил лишь тогда, когда ее увезли на каталке.
– Мамочка, кого вам первого положить на грудь?
Тася сквозь пелену слез, сквозь ватную тишину после шторма, прошептала едва слышно:
– Обоих.
– А удержите? А давайте мы сразу и папочку пригласим? Пригласить?
Она порывисто кивнула, боясь, что, если откроет рот, разрыдается в голос.
Да… Да… Сто тысяч «да».
Владимир вошел в палату. Бледный, взволнованный, с расфокусированным взглядом человека, который только что пережил собственное сражение и не верил, что уцелел. Волосы взлохмачены, словно он провел эти часы не в коридоре, а под шквальным огнем. И в глазах у него… тоже влажность?
– Вова! – Дарина, возникшая за его спиной, сунула ему в руки огромный букет.
Он взял его машинально, растерянно оглядываясь, как будто не понимал, зачем ему цветы и куда их девать.
– Жене дари! – пришел на помощь Адам.
Кажется, Костровский фыркнул:
– Сам давно таким был?
Тася протянула руку. Ее пальцы, обессиленные, дрожащие, потянулись к нему, подзывая, притягивая.
Иди сюда. Ближе. Совсем рядом.
За его спиной маячили все. Костровские. Ярловы. Терлоевы.
Целая делегация родных, иначе и не скажешь. Они пришли все, иначе и быть не могло.
Потому что так у этих парней заведено.
Тася до сих пор не верила, что ее окружают эти потрясающие люди.
Один человек когда-то пытался лишить ее едва ли не всего. Надежды, веры, ощущения себя женщиной. Другой, тот, кто сейчас осторожно приближался к ее кровати с огромным букетом в руках, дал ей то, о чем она боялась даже мечтать.
Любовь, которая не требовала доказательств.
Семью, которая не измерялась кровным родством.