. Косички ей заплетал. Здорово… – Это хорошо… – Пётр нащупал пальцами закладку, открыл Библию в нужном месте. «Твёрдого духом Ты хранишь в совершенном мире; ибо на Тебя уповает он», – прочитал про себя самые, на его взгляд, обнадёживающие слова Писания и задумался, в очередной раз не почувствовав так нужного ему успокоения. Бог, который, как известно, находится на расстоянии молитвы от человека, вот уже два года явно не слышал его. Казалось, что теперь их разделяют не несколько простых слов, а миллионы световых лет. И это было по-настоящему пугающим. – Хорошая она женщина… – Алексей сел. – Кто? – Сирик. – Хорошая. – Я бы сказал, редкая. Её здесь все любят. – Повезло кому-то. – Да. Муж у неё – врач-реаниматор. Тоже, говорят, классный специалист. Двое ребят. В общем, идеальная пара. – Понятно… – Пётр вновь задумался. – Хорошо, когда люди счастливы в браке. На сердце легче, что есть такие пары. Даже по-хорошему завидно. К сожалению, теперь это не мой случай… – Большому сердцу – большое горе. Так устроена жизнь. – Я бы не пережил, если бы с ней что-то случилось во время операции или после. Я себя знаю. – Говорят, тяжёлые любовные переживания -- это Божьи благословения. Для претерпевших до конца. – Может быть. Посмотрим… Володя не просыпался? – Пётр кивнул на своего соседа по другую сторону койки. – Нет. Ему опять дозу увеличили. – Жалко его. Так он и не свозил свою половину на экзотические острова. – Не судьба. Зато другой свозил. По бледному лицу Петра пробежала тень. – Впервые вижу человека, сошедшего с ума от горя. – Подожди, ещё не такого насмотришься. – Куда уж больше… – Пётр положил Библию на тумбочку. – Крупнов, к вам пришли! – неожиданно докатился из коридора голос дежурной медсестры. Пётр вздрогнул, посмотрел в полыхнувшие вопросом глаза приятеля. – Чудес не бывает. – сказал тихо. – А вдруг? – Нет, это не она. Он встал и бросил взгляд на санитара. Тот утвердительно кивнул. В комнате для свиданий было холодно. Пётр поёжился и едва успел распахнуть объятия взволнованно кинувшемуся к нему навстречу великану. Валентин Дубринский, его арт-дилер, хотя и был одного с ним роста, из-за массивного телосложения всегда казался ему выше. – Ван Гог ты мой дорогой… – похлопав друга по спине, прослезился Дубринский. – Успех, полный успех! Ты даже не можешь себе представить… Он увлёк Петра к приземистому столу у стены. Они уселись друг напротив друга, обменялись внимательными взглядами. Коридорный санитар сел в дальнем углу, как можно дальше от них. Петра это тронуло. – Французы в восторге… Да что там французы – весь мир теперь у твоих ног! Я не преувеличиваю. – Да? – равнодушно произнёс Пётр, будто речь шла не о нём, а о каком-то постороннем человеке. – За сколько, ты думаешь, я продал «Возвращение Лилит»? Пётр пожал плечами. Гость недоверчиво посмотрел на санитара, достал из кармана «Паркер», щёлкнул замками кейса. – Вот… Перед Петром лёг на стол блокнотный листок с вписанной в него пятизначной цифрой. – Она того стоит, – спокойно отреагировал Пётр, смял листок и сунул в карман. – Это не всё. Купили и «Тяжёлый натюрморт», и «Одиночество вдвоём», и «Самую прекрасную». В общем, все твои последние работы. Правда, немного дешевле, но цифры тоже пятизначные. Когда выйдешь отсюда, я дам тебе полный отчёт. У меня, как в банке, ты же знаешь… – Хорошие работы… – Ещё на три картины есть покупатели, но пока мы не сошлись в цене. Теперь я тебя дёшево не отдам. Пришёл наш час… – Спасибо. – Хочешь посмотреть, что о тебе пишут в солидных таблоидах? Наших и их. – Обо мне уже пишут в таблоидах? – Ещё как. Я же говорил, что твоя слава будет обвальной. – Нет. Не хочу. – Ну, как знаешь. Потом прочтёшь. Я оставлю. – Не стоит. Она знает? – О, ей я позвонил в первую очередь. Поздравить, так сказать. – И что? – Она сказала, что её это не касается. Хотя, если честно, я этому не верю. – Понятно. – Лицо Петра ещё более заострилось. – Да выкинь ты её из головы! Ты теперь не бедный человек – осчастливишь любую. С твоим-то характером, притом. А она свой вариант уже нашла. Вернее говоря, вычислила… – Зря ты так… Её можно понять… Она такое перенесла… – А ты? Что ты перенёс, кто поймёт? – Но ты ведь понимаешь, а этого уже вполне достаточно. И не ты один… – Петру вспомнился недавний разговор с врачом. – А над твоими словами я подумаю… – Ты уже два года думаешь. Кстати, швы сняли? – Вчера. – Пётр машинально провёл большим пальцем по локтевому сгибу левой руки. – Если честно, я от тебя такого не ожидал. – Лицо Дубринского посерьёзнело. – «Небо, самолёт, девушка…» – Что? Не понял… – «Небо, самолёт, девушка», – говорю. – Причём здесь самолёт? – Фильм такой есть. С Ренатой Литвиновой. – Ну так что? – Её героиня в одном из эпизодов говорит: «Только вот не хочется идти и жить дальше». Так и у меня. Неужели не смотрел? – Нет, не смотрел. – Зря. Хороший фильм. – Когда мне? Москва – Париж, Париж – Москва. Забыл даже, как домашние пирожки пахнут. Кстати, о пирожках… Дубринский сунул руку под стол и водворил на столешницу объёмный вкусно пахнущий пакет. – Здесь и с творогом, и с капустой, и с повидлом, и с яйцом. Ольга всё утро у плиты простояла. Привет тебе огромный от неё. И от ребят тоже. – Спасибо. И им передай. Только куда мне столько угощений? – Поправляйся. Там ещё бананы, апельсины, сок, орехи. В общем, как ты любишь. И очень прошу тебя, лечись, не дури. Нас ещё ждёт Нью-Йорк. Не забывай. – Постараюсь. Дубринский посмотрел на часы. – Ну всё, извини мне пора. Вечером улетаю. – Спасибо тебе за всё, Валентин… – Тебе спасибо. Что жив… – голос гостя предательски дрогнул. – Ты же сам всегда говорил: «Славе предшествует смирение». Так смирись в конце-концов, что её нет рядом. И никогда уже не будет. – Я уже почти смирился. – Вот и замечательно. В общем, пока. Выздоравливай. – Дубринский встал и протянул руку. – Пока… – Пока, камень… Всю дорогу до палаты, Пётр пребывал в странном состоянии раздвоенности. Одна половина его, озябшая и одинокая, тяжело шагала длинным узким коридором, а вторая, лёгкая и стремительная, плавно скользила по незнакомым улицам далёких городов, вглядываясь в лица прохожих, в надежде встретить заинтересованный взгляд той, которой он мог быть нужен. Такой, какой есть. «Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь», – подумалось почему-то. Видимо, от узости коридора. Алексей, уткнув лицо в ладони, сидел на краю койки. – Тебе плохо? – обеспокоено тронул плечо товарища Пётр. – Нет-нет! Молюсь… – А-а-а… Алексей бросил взгляд на пакет, затем на Петра, но спрашивать ничего не стал. – Друг приходил… – Я понял. – Ты, это… – Пётр поставил пакет на кровать. – Раздели на всех, пожалуйста. У тебя это лучше получится – ты ведь здесь человек бывалый. – Нет проблем. Но только не сейчас – после ужина. Так удобнее всего. – Тебе видней. – О’кей. -- Алексей втиснул пакет в тумбочку. – Сейчас на прогулку поведут. Пойдёшь? – Не знаю… – Пойдём-пойдём! Хватит отлёживаться – совсем так зачахнешь. – Нет настроения… Да и сил. – Думай обо мне что хочешь, но сегодня я от тебя не отстану. Алексей встал и почти тотчас по отделению разнеслось повелительное: «На прогулку!» – Ну! – он тронул Петра за руку. – Хорошо, давай сходим, – нехотя сдался Пётр и первым шагнул к двери. Алексей постучал по спинкам коек ещё двух заспавшихся кандидатов на прогулку и двинулся следом. Свежий осенний воздух слегка опьянил Петра. Он шумно выдохнул, сощурился и посмотрел в небо. Глубокое и чистое. Сердце привычно защемило от представшего глазам великолепия. «Господи, как ты велик…», – невольно сорвалось с губ восхищение. Во дворике, вплотную примыкавшему к стене обветшалого корпуса, было многолюдно. Пётр обвёл глазами озабоченные лица больных и кивками поприветствовал тех, с кем уже успел познакомиться. Таковых пока было немного. – Ну вот. Можешь в беседке посидеть, можешь на солнышке погреться. – Алексей подтолкнул его вперёд. – А ты? – А я – к дамам поближе. Хочешь, присоединяйся. – Нет-нет, я лучше похожу. – Ну, как знаешь. Не скучай… – Ободряюще хлопнув товарища по плечу, Алексей зашагал к забранному толстыми металлическими прутьями проёму в стене между женским и мужским двориками. Пётр несколько раз прошёл по асфальтовой дорожке от стены к стене и в нерешительности остановился – ходьба оказалась ему в тягость. Он окинул взглядом свободные места на скамейках, выбирая, куда бы присесть, но тут его окликнули по имени. Он оглянулся и увидел спешащего к нему улыбчивого крепыша Виталия Семенчука из соседней к «наблюдательной» палаты, с которым он уже успел подружиться. – Пётр, ты должен это обязательно увидеть! – Семенчук был не на шутку возбуждён. – Вылитая Кира Найтли – я в отпаде! – Что увидеть? Кто Кира Найтли? – Новенькая, из «третьего». Сегодня привезли. Я с ней в приёмной познакомился. Я тебе доложу… – Семенчук мечтательно закатил глаза. – Не будь я женат, я бы за ней уже приударил. Да ещё как! Но… – Он сделал скорбный вид. – А я здесь причём? – Как причём? Ты же художник – а здесь такая красота. Ты обязательно захочешь написать её портрет. Уверен. Идём, я вас познакомлю. – Только не это! – замахал руками Петр. -- Я не в форме… – Брось ты – не в форме. Прекрасно выглядишь. Мастер после великих трудов, так сказать. – Трудов… – не удержался, улыбнулся Пётр. – Великих, тем более. Работа как работа, тоже мне скажешь… – Не скромничай. Ну что, идём? – Я… Не знаю… – Пётр беспомощно завертел г