Софи отступила. В его голосе звучала ядрёная смесь боли и злости, как в том чае, что она когда-то подала ему по ошибке. Теперь Софи поняла. Поняла глубину его ненависти к собственной магии. Это был не просто бунт. Это было ритуальное уничтожение самого себя, своей связи с тем, кого он любил.
- Зачем тогда вообще рисовать? – спросила она тихо.
- Потому что иначе это всё равно вырвется наружу! – он резко провёл рукой по лицу. – Как пар в котле, который вот-вот взорвётся. Лучше уж контролируемый взрыв. Я заключаю это в краску и запечатываю пеплом. Понимаешь? Я хороню это заживо.
Он насыпал мерцающий пепел в баллончик с тёмно-синей краской, встряхнул его и сунул Софи в руки
- Помешивай. Пока не станет похоже на грозовую тучу.
Баллончик был ледяным. Металл обжигал пальцы холодом, а внутри что-то бурлило и упиралось, будто живое. Софи почувствовала лёгкое головокружение.
- Не пугайся. Она чувствует чужого, – усмехнулся Джейкоб без радости, включая паяльную лампу. Пламя взметнулось синим языком. - Сейчас мы сделаем «нейтральный объект». Баланс, как велел наш пушистый тиран. Твои способности и моё умение тушить пожары.
Он развернул холст с наброском: переплетение мрачных корней и одного-единственного светлого крыла.
- Вот здесь, – он ткнул пальцем в центр, – тебе нужно добавить что-то своё. Каплю крови, слезу, вздох – не знаю. Что-то настоящее. Эмоцию.
- Это опасно?
- Всё, что связано со мной, опасно, – он подал ей кисть с облупившейся ручкой. – Но ты уже в игре, Золушка.
Она окунула кисть в краску. Краска потянулась за ней, тягучая и живая. В момент соприкосновения с холстом мир вздрогнул.
Мастерская исчезла. Софи стояла в поле, где небо было зелёным, а земля усыпана пеплом. Перед ней рос цветок – чёрный стебель с бутоном из живого пламени. Голос бабушки Джейкоба, тёплый, как солод, прошелестел на ветру: «Сожги это, пока не поздно».
- Софи! – Джейкоб дёрнул её за руку, и видение рассыпалось. Краска на холсте пульсировала, образуя тревожную воронку.
- Что это было? – она выронила кисть.
- Память. Моя память, – он отвернулся, но она успела заметить, как сжались его веки, будто запирая слёзы. – Продолжай. И не лезь в мою голову.
Они работали в гнетущем молчании. Он – яростными, размашистыми мазками, она – осторожными, вкладывая в каждый штрих каплю надежды, которую чувствовала где-то глубоко внутри. И холст оживал. Корни шевелились, а одинокое крыло билось в попытке взлететь.
- Довольно, – Джейкоб отшвырнул баллончик. – Теперь печать. Пепел.
Он насыпал серебристый порошок на ладонь и дунул. Частицы осели на холст, и картина замерла, будто погрузившись в ледяной сон.
- Получилось… – начала Софи, но ее слова заглушило взрывом.
Баллончик у её ног взорвался, выплеснув лиловое, жадное пламя. Оно лизнуло холст, и корни ожили, превратившись в огненных змей. Джейкоб рывком оттолкнул Софи, накрыв её собой, и схватил мешок с пеплом.
- Гасни! – он высыпал содержимое на огонь.
Ослепительная вспышка, и тишина. На полу тлели угли, а в воздухе кружились чёрные бабочки, сложенные из пепла.
Джейкоб сидел на полу, обхватив голову руками. Его джинсы были прожжены, на руках – красные полосы.
- Ты… – Софи протянула руку, но он отстранился.
- Не трогай.
- Но ты обжёгся!
- Это привычно, – он поднялся, пошатываясь. – Видишь? Даже с пеплом я не могу…
Он не договорил, схватив со стола фотографию бабушки. Его лицо исказила гримаса боли, не физической, а той, что сидит глубоко внутри.
- Она учила меня слышать голоса растений. Чувствовать их боль и радость. А я… – его голос сорвался, и он швырнул фотографию в угол. – Я научился только убивать их. Сжигать. Превращать в пыль…
Софи подняла снимок. На обороте детской рукой было выведено: «Прости, бабушка. Я не смог их спасти».
Она поняла. Это была не просто фраза. Это была вся его жизнь. Он сжёг цветы не из ненависти к бабушке. Он сделал это, потому что не смог их сохранить. Не смог оправдать её веру.
Она хотела спросить, но Джейкоб уже надевал куртку.
- Уходи. Завтра… – он замялся, – завтра попробуем снова.
Софи кивнула, но на пороге обернулась. Он стоял у раковины, смывая пепел с рук. Вода стекала розоватой от крови.
- Джейкоб… – она не знала, что сказать.
- Просто уходи.
Она вышла. Рыжий кот на заборе проводил её взглядом, в котором читалась не кошачья, а совсем иная, древняя грусть. Из мастерской донёсся звук бьющейся банки – ещё одна попытка задавить боль яростью.