— Я решительно протестую! Это неслыханное беззаконие — на каком основании не допускаются прихожане в храм? Сегодня воскресный день. Вы слышите меня?!
Комиссар пристально посмотрела ему в глаза и тихо, но внятно произнесла:
— Послушайте! Вы ничего не измените. Советую вам как можно скорее покинуть территорию собора и, более того, покинуть город со всей семьей. Так вы, по крайней мере, избежите ненужных жертв.
— Советуйте в ваших Советах! — раздраженно оборвал ее священник. — А здесь распоряжаюсь я! Немедленно снимите оцепление и пропустите людей на службу!
— Напрасно вы так… И мы, разумеется, никого не пропустим.
— Вы не смеете! — повысил тон настоятель, но, встретив ледяной взгляд комиссара, осекся и, поняв безысходность ситуации, развернулся и молча пошел к храму — облачаться, несмотря ни на что.
Из клира за ним прошли еще один священник и дьякон, остальные смешались с толпой.
Вскоре появились местные активисты и красноармейцы в будёновках. Они вломились в алтарь и, выведя наружу протестующих «церковников», публично огласили постановление об упразднении прихода и о показательном расстреле «пойманных с поличным врагов советской власти». Настоятеля пробила крупная дрожь, но он пока держался. Престарелый дьякон слабо всхлипнул, а второй священник — молоденький, очень стройный иерей с золотистыми одуванчиковыми завитушками — сосредоточенно молился, будто происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. Толпа угрожающе загудела и стала налегать на оцепление; красноармейцы дали несколько предупредительных выстрелов в воздух — люди отхлынули.
— Кончайте… быстрее, — злобно прошипел чекист в пиджаке и грязном, неопределенного цвета шарфе.
Солдаты засуетились.
Для исполнения приговора арестованных отвели обратно в алтарь.
Линка металась от одного матроса к другому и пронзительно взывала:
— Матросики, родненькие, да что же это…
Те отводили глаза. Она кинулась к Алексею и затрясла его изо всех сил:
— Алешенька, да как же это… неужели допустите?
Алексей и так едва сдерживался, но упрямо смотрел в сторону, гоняя желваки. Комиссар разозлилась.
— Барышня, извольте удалиться с места операции и займитесь-ка лучше своими прямыми обязанностями — натиркой полов! — прикрикнула она на Капитолину, учуяв в ней потенциальный источник пожара и пытаясь нейтрализовать ее воздействие на моряков.
— Да как же жить потом — с ЭТИМ? — отчаянно возгласила Линка, не обращая внимания на окрик и уворачиваясь от помощника комиссара — товарища Клячина, который, повинуясь приказу, направился изловить и увести смутьянку.
Словно натянутая до предела струна порвалась от этого вскрика: Алексей вздрогнул и рванулся по направлению к храму, догоняя солдат, — и неистово заорал:
— Полу-у-ундррра-а-а!!! Стой, тебе говорят!
— Алексей, назад! Я приказываю! — крикнула вслед комиссар и мельком — с ненавистью — глянула на медленно крестящуюся Капитолину.
— Стрелять? — Товарищ Клячин невозмутимо поднял револьвер и прицелился.
Мария Сергеевна кусала губы и стояла в замешательстве, борясь с собою. Потом быстро обернулась к полку. Поздно. Уже множество матросов, сбив товарища Клячина и обгоняя друг друга, лавиной неслись по лестнице храма… Осквернение было остановлено, закрытие храма отменено, показательный расстрел «служителей культа» сорван в результате решительного протеста моряков и их численного перевеса. Это была настоящая катастрофа — с непредсказуемыми последствиями! Моряков ждало короткое разбирательство и суровое наказание, и, как знать, комиссара, возможно, тоже — за ненадлежащее проведение «разъяснительной работы» среди революционных матросов.
Мария Сергеевна теперь являлась на партийные заседания различных уровней — то в штабе дивизии, то в парткоме армии — как на службу, без конца объясняя, изворачиваясь и всячески оправдывая участников происшествия… Алексея и Капитолину вскоре арестовали «товарищи» из Чека, и комиссар, увы, ничем не могла помочь. Временно передав партийное управление полком товарищу Клячину, она в экстренном порядке выехала в Петроград.
Глава 12
В Петрограде Мария прежде всего заехала к матери, заметно постаревшей за последнее время, видимо, сказались переживания за детей. Сестра Надежда тоже «комиссарила» — в пехотном гарнизоне в Москве. В семье неслучайно выросли две революционерки — дочери рано переняли свободомыслие от матери, убежденной феминистки. Впрочем, с возрастом Софья Павловна смягчилась: в ней проявился скорее мещанский уклад мысли.