Дверь Марии открыла служанка Настасья в фартуке. Увидав входящую с чемоданчиком усталую женщину в запыленной кожанке, Софья Павловна всплеснула руками, прижалась к своей Машеньке и заплакала.
— Ну что ты, мама, — устало проговорила Мария Сергеевна, поцеловав мать в волосы, а затем отступая и расстегивая кожанку. — Здорова? Все здоровы?
— Ты… надолго?
— Как получится… Боюсь, что нет… А что Надежда? От нее долго не было писем…
— Слава Богу, слава Богу, — все еще всхлипывая, отвечала Софья Павловна и, спохватившись, крикнула в прихожую: — Анастасия, ну что ж ты завозилась, покормить Машеньку надо, — и добавила смущенно: — Только… разруха здесь у нас — кроме чая и хлеба, собственно, и предложить нечего, не обессудь, доченька.
— Ничего… Я немного привезла продуктов — яиц, творогу и пшеничного хлеба, — в провинции он дешевле…
— Спасибо, Машенька! Кстати, в последнем письме Надежда тоже справляется о тебе. Пишет, что давно не получала от тебя весточки… Я ей отписала, что ты в последний раз была несколько месяцев назад, а она мне ответила, да как-то странно: спросила, выкинула ли ты из головы «непутевого матроса»…
— Полно, мама, Надя шутит, ты же ее знаешь.
— А тут Михаил заходил. — При этих словах комиссар подняла голову и насторожилась. — Справлялся, где ты. Я дала ему твой последний адрес. Ты не получала его писем?
— Нет… Как он поживает?
— Воевал с Корниловым, был ранен, опять на фронт собирался… Адрес тебе оставил. Зашла бы ты к его родителям!
— После мама, после — в другой раз.
— Маша, вспомни, как он любит тебя, — бездна нежности!
— Мама!
— Ну хорошо, хорошо… А все-таки ты подумай: нельзя же так — все разом оборвать. Ведь вы же, прощаясь, кажется, обещали друг другу…
— Мама, прошу тебя…
— Мария Сергеевна, чай готов — пожалуйте откушать!
— Хорошо, Настюша, иду, спасибо.
Комиссар Михалёва немного отдохнула дома и, не теряя времени, отправилась в Смольный — хлопотать за Алексея…
— А кем вам, собственно, приходится подследственный? — настойчиво выспрашивал товарищ Леснин, председатель Центрального Реввоенсовета и уполномоченный по внутренней разведке.
Комиссар мгновенно оценила ситуацию. Шестым чувством — той самой женской интуицией — она угадала, что от того, как она ответит, зависит очень многое и что именно сейчас решается судьба Алексея — ее шального, мятежного, неугомонного, но одновременно такого близкого, родного… Риск, конечно, немалый: вплотную подключаясь к защите опального, она и сама может оказаться под ударом… Но ей ли привыкать к риску? В конце концов, неподкупная и требовательная к себе Мария Сергеевна и раньше вступалась за своих бойцов, осознанно и последовательно. Может быть, потому они и отвечали ей искренней преданностью. А уж независимый и неотразимый красавец Алексей, любимый Алешенька, — и вовсе был одной из немногих слабостей «железного» комиссара, и ему многое спускалось с рук. Отчаянность же и дерзкое поведение Мария Сергеевна почти по-матерински оправдывала молодым задором. Комиссар выдохнула и твердо призналась:
— Этот мой муж, товарищ Леснин.
Ее взгляды на брак были хорошо известны среди старых товарищей по партии и рискнуть своим авторитетом было нелегко, тем более немалая разница в возрасте с «мужем»… Но бросить в беде Алексея Мария не могла. Ответом ей стал удивленный и почти саркастический взгляд.
— Так-та-а-ак, — прищурившись, протянул картавый коротышка, — супруг, значит? Так что же это получается, товарищ Михалёва: ваш муж несознательность проявляет? Контрреволюционные, можно сказать, настроения?
— Контрреволюции там нет — за это я ручаюсь, — поспешила уверить его комиссар, — а над прояснением сознания я работаю. Да, действительно: оступился товарищ — с кем не бывает, так ведь не топить, а поддержать надо! Не сразу, знаете ли, старая закваска на новую меняется: не сразу революционная сознательность просыпается…
— Ну что ж… Мы вас, товарищ Михалёва, знаем: вы — человек проверенный, старый партиец, на вас положиться можно. Хорошо! Я сейчас же распоряжусь напечатать приказ об освобождении вашего супруга: предъявите начальнику вашего отдела Чрезвычайной комиссии и начальнику тюрьмы. Забирайте своего матросика — на здоровьице, на удовольствие! — Он двусмысленно улыбнулся Марии и лукаво ей подмигнул.
Комиссар нахмурилась, но промолчала.