Глава 13
Алексея вскоре отпустили. Он вышел, покачиваясь, из неопрятного, грязно-желтого здания тюрьмы — единственного добротного каменного строения в городе — и недоверчиво, из-под руки поглядел на ясное небо. Караульный как будто с сожалением таращился уходящему в спину: за прошедший год службы он не мог припомнить никого выходившим отсюда на свободу. Подошла комиссар, пытливо и с болью вгляделась в заплывшее от побоев дорогое лицо и, не стесняясь присутствием сопровождавших матросов, порывисто, скорбно прижалась к его груди. Алексей приобнял ее, и они с минуту молчали. Наконец Мария отстранилась и с чувством сказала:
— Ну пойдем… подальше отсюда… Не будем здесь…
Она усадила освобожденного в открытый экипаж, который тут же двинулся прочь. Комиссар более не прятала их отношений — и моряки, ввиду чрезвычайных и трагических обстоятельств, приняли их любовь как данность и даже с уважением. В полку больше не злословили по этому поводу. Алексей чуть морщился на ухабах, хотя Мария Сергеевна велела извозчику ехать помедленней, без тряски.
Два дня подряд Алексей лежал пластом в комнате комиссара. Она сама часто меняла примочки, следуя предписанию приглашенного доктора, и отпаивала друга настоем моченой брусники. Врач подтвердил, что, скорее всего, серьезного внутреннего кровотечения нет, поэтому все, что больному требуется, — это обильное питье, усиленное питание и продолжительный покой. Но природа и могучий мужской организм быстро брали свое: на третий день, не удержавшись и забыв наставления пастыря, Алексей уже истово любил свою подругу, спасшую ему жизнь. Потом, прильнув щекой к плечу, она долго и задумчиво водила ладонью по его груди и время от времени легонько целовала ее.
На следующее утро Алексей поднялся с явным намерением возобновить активную жизнь. Его все еще покачивало и подташнивало при резких движениях, он долго и туманно разглядывал свое многоцветное отражение в зеркале, вздыхая и потирая густую щетину. Марии Сергеевны дома не было: наверное, уехала на заседание какой-нибудь партячейки. Не теряя времени, она деятельно участвовала в построении партийной жизни на местах. Кое-как побрившись и ополоснувшись, Алексей, охая и морщась, оделся, закутался поплотнее и вышел во двор — взбодриться холодным воздухом промозглого утра.
Было непривычно тихо, и Алексей не сразу понял, в чем дело: не слышно привычного для этого времени дня благовеста! И вдруг прошлое, подступив, нахлынуло со всех сторон и оглушило, парализуя. Он испытал его заново, пугающе остро, — и с поразительной ясностью вспомнил свой арест, темный переполненный карцер с мертвенно-бледными, перепуганными людьми, истошные крики из коридоров, допросы и ухмыляющуюся зверскую морду плюгавого чекиста, пронизывающую боль от ударов ногами под ложечку, отчаянные взгляды обреченных, уводимых ночною порой людей, которые, цепляясь за его бушлат, пытались остаться в карцере, и потом — отголоски выстрелов во внутреннем дворе. Скорчившись и постанывая, он опустился на корточки и отчаянно тер виски ладонями.
— Что с тобою, Алеша?! — От ворот почти бегом ринулась к нему Мария Сергеевна и бережно помогла подняться.
С другой стороны поддержал друга напросившийся навестить его Димитрий.
— Так… Не обращай внимания — нервы, что ли… — распрямившись, выдавил Алексей и двинулся с ними обратно к избе.
Комиссар оставила друзей, давая им возможность поговорить наедине.
— А собор-то стоит целехонек — честное слово! — пригнувшись к Алексею, тихонько сообщил Митяй. — Службы, правда, пока не идут, но они, вишь, побоялись его еще раз тронуть: беспорядков среди горожан испугались! Да и вообще аресты священников с тех пор прекратились в округе — ишь, боятся, сволочи! — и засмеялся в радостном возбуждении.
— Наверное, Линка рада-радешенька, — ухмыльнувшись, заметил Алексей.
Митяй, с лица которого будто стерли улыбку, глянул почти испуганно:
— Да ты что… Ее ж с тобой забрали — али память тебе отшибло?
— То есть как?! Она в тюрьме?
— Ну да. Только тебя одного и выпустили. Говорят, комиссар в Питер к их там самому набольшему ездила — хлопотала.
— А… Линка?
— Говорят тебе, как забрали — ни слуху ни духу!
Алексей помрачнел и глянул с такой ненавистью, что Митяй отпрянул:
— Ты… чего?!
Алексей опомнился и успокоил друга:
— Да это я не на тебя… Так, вспомнил… Ладно, вот что: ты иди пока. Мы с тобой после побеседуем, а мне тут с Марией срочно потолковать надо.
Огромный Димитрий, похлопав друга по плечу (Алексей чуть поморщился от боли), пожелал ему «наискорейшего выздоровленьица» и вышел, как всегда треснувшись головою о притолоку двери и громогласно чертыхнувшись.