— Ну и что же нам с тобой теперь делать, Алеша?
— Да что теперь сделаешь, — с тоскою произнес Алексей и посмотрел в глубь аллеи. — Дураки мы оба, и жизнь себе искромсали — по-глупому, нелепо… Любить тебя, Марья, до конца жизни буду, любовь ты моя единственная, зорька алая!
Мария Сергеевна взволнованно молчала, да и что тут скажешь? Истосковавшиеся, они долго стояли так, не в силах надышаться друг другом…
Наконец, Мария Сергеевна засобиралась — ее могли хватиться, а ей не хотелось, чтобы кто бы то ни было бесцеремонно вторгался в их уединение. И тут она вспомнила:
— Послушай… Капитолина — где она теперь?
— К отцу Серафиму вернулась…
— А ребята, Димитрий?
— Со мною. В станице Ковалевской: поддерживаем ополчение красных казаков.
— Так это вы тогда — тюрьму и отдел Чека в Энске?
— Сама знаешь.
Комиссар посуровела:
— Тоже мне, Стеньки Разины! А как ваша бандитская выходка — иначе не назовешь — скажется на обороноспособности города, об этом вы подумали? А что, если бы в этот момент белые действительно напали на разворошенный город, хорошо было бы?
Алексей молчал.
— Ну что ж, Алексей… Как ни хорошо здесь с тобою, пора нам расставаться.
— Позволь мне поцеловать тебя… в последний раз…
Мария Сергеевна слегка покачала головою:
— Ни к чему, Алеша. Не надо.
Глава 16
Красные отступали. Их выбивали из каждой станицы — бои шли жаркие. Большинство казаков-ополченцев были ненадежными соратниками и, в соответствии с ситуацией на фронте, в который раз перебежали на сторону белых. Дивизия Артепьева откатывалась и несла чувствительные потери. Комиссару прибавилось работы: нельзя было допустить падения боевого духа. От первого морского полка моряков осталось всего ничего: его переформировали в единый морской батальон. Командиру Берингу, в распоряжение которого поступили крестьянские парни и казаки, приходилось горше прежнего. Кадровый морской офицер, «царский холуй», был им чужим. Многие откровенно ненавидели его. Были трудности и с другими краскомами. Комиссар поддерживала его, и не только его. Своим умением политического руководителя, подкрепляемым силой личного обаяния, харизмой «железного комиссара», она сплачивала всю эту разнородную массу. Подтягивала, дисциплинировала, приучала к сознательности, ответственности.
Это были тяжелые дни, и только непреклонная вера в «святое общее дело освобождения рабочих и крестьян ради светлого будущего» вместе с привычкой к жесткой партийной дисциплине помогали Марии Сергеевне выдерживать чудовищные перегрузки. Много приходилось работать, чтобы ограничить грабеж, самосуд, насилие над местным населением, жестокое обращение с пленными. Ненависть и злоба — ненасытная, звериная — захлестнули фронт с обеих сторон; царили они повсеместно и в тылах. Зачастую функции советского суда и трибунала приходилось исполнять самому комиссару. В атмосфере повальной дикости и вандализма трудно было сохранять достойное человеческое лицо и, несмотря ни на что, придерживаться принципов справедливости и слушаться непредвзятого голоса совести.
Комиссар все еще тосковала по Алексею, но пыталась гнать любовь, забыть, не думать о ней. Но однажды, будучи в станице Ковалевской по делам дивизии, она позволила себе справиться у обывателей о месте жительства Ярузинского. Ей указали и, с любопытством ее разглядывая, добавили, что он сейчас, должнό, на фронте.
Мария зашла в курень. Молодой казак в рубахе навыпуск, клепавший во дворе косу — брат Дарьи, как узнала она впоследствии, — хмуро выспросил, кто она, и неохотно ответил, что «Ляксея нету». Навстречу вышла молодая, до невозможности красивая статная женщина и, неприязненно оглядев Марию Сергеевну, громко заявила, что кому ни попадя незачем шастать по куреням и «шукать чужих мужьев». Видимо, так или иначе, она была в курсе существования Марьи Сергеевны и воинственно оберегала свое счастье. Комиссар не стала дослушивать и, пожав плечами, пошла со двора. На душе остался пакостный осадок, и она раскаивалась в своей слабости. Однако этот досадный случай помог ей: с тех пор Мария словно вычеркнула Алексея из своей жизни.