Мария Сергеевна нарушила молчание первой, не выдержав сгустившегося между ними напряжения:
— Как полагаешь, через сколько времени вернутся ребята?
— Вот что… хочешь ли… давай старые пароходы посмотрим — здесь недалеко, у речной пристани, — глядя в сторону, с деланым равнодушием произнес Алексей.
Комиссар прекрасно поняла его: это соответствовало ее тайным желаниям, подавляемым чувством партийного долга и моральными соображениями. Она испытующе, в упор, посмотрела на Алексея. В этот раз тот не отвел глаза, но, придвинувшись, ответил настойчивым взглядом: казалось, воздух зазвенел от напряжения. На небе собирались тучи — будто и природа подчинялась накалу страстей. Отчаянный ветер испытывал на основательность всегда аккуратную прическу Марии Сергеевны, но женщина этого не замечала.
— Отчего ж… раз недалеко… Это, должно быть, любопытно… Алеша, — решилась Мария.
Алексей сразу повеселел и, протянув руку, повлек женщину за собой, издали указывая на темные корпуса и возбужденно давая технические пояснения. Они подошли к парапету, облокотились над водой.
— Тебе интересно? — оборвал свои комментарии Алексей.
Мария Сергеевна кивнула, придерживая от усиливавшегося ветра волосы и задумчиво вглядываясь в стремительно темневший водный простор. Алексей залюбовался ее профилем и заботливо спросил:
— Все еще зябнешь небось?
Он придвинулся сзади вплотную, широко распахнув руки:
— Ну так я тебя от ветра закрою.
И, потеряв контроль, обхватил и стал горячечно зацеловывать что придется — волосы, затылок, шею, плечи… Комиссар резко развернулась навстречу, сдавленно простонав:
— А…Алеша…
Стихия не на шутку развоевалась: рвала одежду, толкала ветром, словно подхлестывала. Беспорядочно, безудержно покрывая друг друга поцелуями, они так отчаянно прижимались друг к другу, будто их грозились развести прочь, а они изо всех сил сопротивлялись.
— Родная, родная моя… — твердил растроганный Алексей.
Потом, сцепившись в объятии, в окаянном хмелю побрели куда глаза глядят — и точно прорвало плотину: они теперь не могли наговориться, смеясь от радостного возбуждения и вновь и вновь прерываясь на суматошные и горячие поцелуи. Сверху давно кропил их дождь, но им, промокшим, было не до того: они только изредка отворачивались от особенно хлестких дождевых плетей.
Так они проплутали по темным улицам до полуночи, и Алексей обнаружил, что невольно привел подругу к знакомому белому флигелю, окно угловой комнаты которого потаенно светилось, — должно быть, отец Серафим совершал молитвенное бдение при свете лампадки. Алексей поманил за собой Марию и объявил себя условленным стуком. Иерей открыл почти сразу и, кажется, ничуть не удивился. Как всегда, он был приветлив: ужаснулся промокшему виду путников и поторопил войти. Заходя, Алексей возбужденно поздоровался и, снижая голос в ответ на отчаянные знаки отца Серафима, призывающие говорить потише — мол, спят в доме, — представил радостно, с оттенком гордости, Марию Сергеевну:
— Отец Серафим! Извините ради бога, что мы в такую пору. Вот: это — моя Мария… — Обернувшись и ласково возложив широкую ладонь на затылок подруге, он добавил с глубокой нежностью: — Моя Марьюшка…
Отец Серафим с ласковым вниманием оглядел комиссара и, благословив Алексея, засуетился, отыскивая сухую одежду и растапливая самовар.
Заслышав внизу движение, спустилась матушка, ласково упрекнув супруга, что не разбудил. С Алексеем она обращалась по-свойски: велела помогать развешивать сырые вещи, раздувать самовар. С Марией Сергеевной матушка беседовала деликатнее, но и той досталось помогать накрывать на стол, что как-то незаметно вовлекало нового человека в круг семьи, делало его «своим», домашним.
Что привело к ним в глухую пору Алексея и эту женщину, о безнадежной любви к которой они много раз выслушивали от моряка за прошедший год, ни священник, ни матушка не спросили, видимо ожидая, что тот поделится сам. Несмотря на скудный свет керосиновой лампы, здесь было светло и по-семейному уютно, словно Алексей и Мария Сергеевна окунулись на несколько часов в далекое довоенное время. Всегда непроницаемо-невозмутимая, Мария Сергеевна оттаяла в радушной атмосфере и поддерживала общую беседу, время от времени непроизвольно обмениваясь с Алексеем счастливыми взглядами. Она словно светилась изнутри и на глазах расцветала, становилась настоящей красавицей. Через некоторое время матушка извинилась и, ласково попрощавшись, ушла, поняв, что гостям необходимо побеседовать с отцом Серафимом наедине. И действительно, Алексей несколько собрался с духом и заговорил о заветном, о том, что так волновало его: