— Отец Серафим… Я ведь что хотел вас попросить… Вы не согласились бы… обвенчать нас с Марией… А то ведь без этого как-то не по-человечески. Такие порядки сейчас — сами знаете, а только выходит как-то несерьезно. Ну я не знаю, точно кошки женятся, честно слово…
Пастырь очень серьезно посмотрел на него, а потом на комиссара и, замявшись, произнес приглушенно, не желая огорчить лучезарного Алексея:
— Алеша, да ты хоть спросил, а барышня согласна?
Алексей с изумлением воззрился на него: такая простая мысль не приходила ему в голову, ведь они с Марьюшкой — теперь несомненно! — любят друг друга, и это так естественно. Однако он испытующе глянул на комиссара, у которой при последних его словах лицо окаменело в напряжении, точно ей зачитывали приговор в реввоентрибунале. Повисла тяжелая пауза, во время которой Алексей переживал настоящую катастрофу.
— Ну хорошо, — вздохнул отец Серафим и, тяжело поднявшись, жестом пригласил комиссара, — просьба твоя, Алеша, мне представляется преждевременной, но, пожалуй, мы могли бы потолковать о жизни с Марией Сергеевной, — и обернулся к комиссару: — Если позволите…
— Отчего же, поговорить всегда можно… с идеологическим, так сказать, оппонентом, — пожала плечами комиссар и, поднявшись, прошла за батюшкой в соседнюю комнату.
Алексей ошеломленно наблюдал за ними и несколько удивился, приметив, что отец Серафим прихватил с собою поручи с епитрахилью.
Их не было довольно долго. Ходики усыпляюще тикали на стене. Наконец Мария Сергеевна вышла — вся задумчивая, расслабленная… Притихшая женщина и подавленный Алексей простились с батюшкой и медленно, молча возвращались в расположение полка. После ночного дождя дышалось вольно и свежо, проблески близкого рассвета показались на небе; где-то вдалеке, еще неуверенно пробуя голос, то тут, то там посвистывали ранние птахи. Наконец Мария Сергеевна подняла лицо и тихо произнесла:
— Ты знаешь, это, кажется, достойный уважения человек. Искренний, преданный своему делу, одним словом — настоящий. Нет, воззрения его, конечно, во многом ошибочны… Но, понимаешь… Если бы больше было таких священников… Скажем, тогда больше совестливости было бы в людях, и, кто знает, может, и не пришлось бы нам хлопотать с революцией.
Ошеломленный ночными событиями Алексей окончательно оторопел и не нашелся, что ответить. Он так никогда и не узнал, о чем толковал отец Серафим с комиссаром.
Тем временем в полку уж давно хватились их: даже разыскали и пригнали брошенную машину, оказавшуюся в полном порядке. Но при их появлении никто не осмелился спросить, где же они бродили до самого утреннего построения. Молчали и комиссар с Алексеем, не обращая внимания на возобновившиеся слухи об их отношениях, обрывки которых до них доносились. После этой ночи они чувствовали, будто общая тайна сделала их заговорщиками, но в то же время — осознано или нет — снова отдалились друг от друга.
Глава 22
На следующем совещании решались задачи поставок продовольствия. Ввиду критической ситуации и, вероятно, скорого появления белых решились не ждать и отправить бойцов в близлежащие селения пополнить запасы.
После совещания товарищ Михалёва попросила Алексея остаться, игнорируя сдержанные или откровенно ироничные взгляды командиров. Алексея покоробило их отношение: он задохнулся от ярости. Когда последний краском вышел, Мария Сергеевна прошлась по комнате, остановилась и выразительно глянула на Алексея.
— Что ж ты не заходишь, Алеша? — осторожно поинтересовалась она.
Тот смотрел в сторону.
— Или уже не вспоминаешь — слишком занят? — с горькой иронией осведомилась женщина.
— А зачем? — вдруг вспыхнув, горячо заговорил Алексей: — Чтобы нам помиловаться-потешиться, а после — опять разбежаться в разные стороны? «Свободная любовь»? Знаешь ли… После всего, что нам довелось пережить… Я слишком сильно тебя люблю, чтобы относиться к тебе как к… Нет, ты послушай: я ведь в тебе жену, а не любовницу хочу видеть, — отчаянно проговорил он, — понимаешь, я не только постель хочу с тобой делить, я — большего хочу. Судьбу разделить… Я отпускать тебя не желаю, слышишь!