— Полсотни восьмой, у меня авиагоризонт отказал.
Твою же мать, подумал Собелев.
— Просто держись за мной, — ответил он. — Мы собираемся сделать все, как надо.
Собелев понимал нервозность лейтенанта. Это был уже второй их вылет, а для ведомого и первый боевой опыт. Если бы в Афганистане творилось нечто подобное, подумал он, я бы задумался об уходе из авиации.
— Оставайся со мной, братишка. Не молчи.
— Я здесь, полсотни восьмой.
— Молодец. Цель на тридцать градусов.
— Принял.
— Держи угол крена… Вижу последнюю контрольную точку… Выходим на высоту атаки… И говори со мной, полсотни девять.
— Прошел последнюю контрольную точку.
— Атака по первому варианту.
— Принял, корректирую.
— На боевом… так… Держись, будет горячо.
— Принял.
— Цель на удалении десять… Держимся… Вижу цель.
Собелев увидел аэродром, возникший перед ними скатертью на гигантском обеденном столе. Вражеские самолеты продолжали приземляться и взлетать.
— Работаешь по стоянкам. Моя цель — главная полоса.
— Принял.
Вдруг ожила зенитная артиллерия, разодрав небо потоками трассеров.
— Давай сделаем все правильно… Держать цель… Держать курс… Выровняйся!
В Афганистане можно было летать высоко и бомбить устаревшими боеприпасами глинобитные домики кишлаков, которые не менялись тысячу лет. Бомбы меняли их в мгновение ока.
Собелев был полон решимости довести ведомого домой. Мальчишка, впервые попавший на войну, подумал он. Он уже и забыл, как сам молодым пилотом вернулся с первого боевого дежурства в небе Афганистана.
Собелев повел их прямо в коридор, в котором садились и взлетали самолеты НАТО, уходя от огня зенитных орудий.
— Давай!
Лейтенант закричал по рации с ребяческим восторгом. Два самолета поднялись над вражеским аэродромом и Собелев увидел тяжелые разрушения, оставленные предшествующими авианалетами. Дымящиеся руины складов. Санитарные машины, мчащиеся через коридоры огня. Он услышал, как добавляя разрушения, взорвались бомбы, сброшенные их самолетами.
— Идем домой, братишка. Курс… Один… Шесть… Пять.
Вражеский самолет внезапно возник прямо перед Собелевым. Он узнал Натовский F-16. Самолет резко крутанулся в небе и исчез из поля зрения в окружающей серости. Собелев раскрыл рот под кислородной маской. Он никогда не видел, чтобы самолет… пилот… так маневрировал. Это потрясло его.
Несколько долгих, бесконечно долгих секунд спустя он сказал:
— Полсотни девять, противник рядом. Все что я делаю… Повторяй все, что я делаю. Ты меня понимаешь?
— Вас понял.
Но в голосе лейтенанта пропал восторг. Он тоже видел сумасшедший маневр самолета противника. Теперь они оба задавались вопросом, куда делся этот истребитель. Собелев посмотрел на экран радара. Там был бардак. Переполненное небо.
— Следуй за мной, полсотни девятый, — скомандовал Собелев. И надеюсь, подумал он, я действительно знаю, что делать.
Майор Астанбегян наклонился, глядя через плечо оператора на вращающуюся по экрану линию сканирования.
— Кто-нибудь классифицирует цели? — спросил майор.
— Товарищ майор, ответил сержант-оператор с усталой раздраженностью в голосе. — Я регистрирую ответы. Но там твориться такой бардак, что цели перемешиваются раньше, чем я могу их классифицировать. А потом снова начинаются помехи.
Астанбегян сказал мальчишке продолжать работу. Он начинал ощущать себя замполитом, бьющимся над попытками создать на командном пункте атмосферу оптимизма. Утром он начинал скандалить, когда замечал, что что-то было сделано не так, как надо, но вскоре перестал. Было столько проблем, что он понял, что криками только еще больше усугубит обстановку. Сейчас он просто делал все возможное для того, чтобы его зона ответственности не скатились в полную анархию.
Он отвернулся от мальчишки за пультом. Он знал, что сержант старался, что он искренне хотел сделать все правильно. Офицеры, отвечавшие за обнаружение и целеуказание, справлялись со своей работой не лучше. Самолеты НАТО пользовались примерно теми же маршрутами для проникновения в его сектор, что и самолеты стран Варшавского договора, и это создавало безнадежную неразбериху. Он знал, что на батареях полагались, в первую очередь, на визуальную идентификацию.
Автоматизированные системы управления также не оправдывали надежд. До тех пор пока они использовались для обнаружения целей и управления воздушным движением, все шло неплохо, или, по крайней мере, так казалось, потому что не было возможности предельно точно знать, какие самолеты входили в их сектор или выходили из него. Классификация и распределение целей проходили гораздо хуже. Астанбегян не сомневался, что они сбили некоторое количество самолетов. Ему сообщили о более чем десяти. Но он был не уверен, какие именно цели они сбили.