— Подумайте об этом. Если бы вы были толстой тыловой крысой и, однажды проснувшись, увидели вражеские танки около вашего маленького уютного пункта базирования, вы бы остановили их, чтобы спросить, что у них там с боекомплектом? — Трименко бросил скорлупку в карту. Затем снова придал лицу каменное выражение.
— Убедитесь, что вы будете иметь надежную связь с дивизией Малышева, когда она подтянется. Сотрудничайте, и не занимайтесь ерундой. Я хочу, чтобы к вечеру его танки вышли за автобан. Я ожидаю, что вы лично гарантируете, что все меры, обеспечивающие выход дивизии Малышева за шоссе, будут разработаны и полностью согласованы. Не должно быть никаких задержек. Бейте их, Хренов. Отправляйте свою бронетехнику вперед и заходите противнику в тыл. — Трименко вернулся из своего воображения. — Дайте мне знать, когда первая техника выйдет за автобан. Это станет сигналом для высадки крупных десантов на потенциальные места переправ через Везер. — Трименко посмотрел на Хренова, оценивая этого человека, который уже достиг так многого за этот день.
— У нас есть возможность совершить великое дело, товарищ генерал-майор. Великое дело. Но для начала, вы должны прекратить возводить штаб в этом дворце. Я считаю, что это недопустимо. Командование должно идти вперед. Отсюда я еле слышу грохот орудий, — преувеличил Трименко. — Нужно двигаться вперед, товарищ Хренов.
— И куда, ети вашу мать, вы так торопитесь? Это ж не в ту сторону. Или, по-вашему, что мы отступаем?
Капитан службы снабжения Белинский ответил высокому мотострелковому майору яростным взглядом. Вокруг них техника — грузовики Белинского и боевые машины мотострелкового батальона смешалась под звуки разбиваемых фар, крики и мат водителей в сплошную неразбериху. Регулировщиков на перекрестке не было. И теперь «боевая» часть переполнялась ханжеской яростью из-за того, что какая-то небольшая транспортная колонна перекрыла им дорогу.
— Прежде всего, товарищ майор, — спокойно сказал Белинский — Вы находитесь на транспортном маршруте. Эта дорога не для боевых частей.
— Ты один, кто не на той дороге, засранец. И убери с нее свои чертовы грузовики, или мы проедем прямо по вам.
— Товарищ майор, это наша дорога и мы везем важный груз.
— Куда, в тыл? — Высокий майор рассмеялся. Он ударил ногой по земле, словно гарцующий жеребец, запрокинув голову в издевательском веселье.
Белинский сердито посмотрел ему в глаза. Задиристые глаза под мокрым краем шлема. Белинского мало радовала эта неожиданно поставленная ему задача, но он должен был ее выполнить.
— Пойдемте, товарищ майор. На секунду. Вам нужно посмотреть на мой груз. — И, отвернувшись, пошел к кузову, рассчитывая, что майора привлечет его наглость.
Майор последовал за Белинским по мокрой дороге, матерясь, как будто ругань была способна решить исход войны. Очки Белинского сползли на нос, и он убрал их в карман гимнастерки. Ему не хотелось еще раз видеть груз во всех подробностях.
Высокому майору не пришлось откидывать дверь, чтобы заглянуть в кузов первого грузовика. Когда Белинский одернул брезент, впустив в кузов сумрачный свет, сырой запах человеческих останков встретил двух офицеров.
Белинский посмотрел, как меняется выражение лица майора. И оно продолжало меняться, будучи не в силах остановиться на каком-то конкретном.
Внезапно майор запахнул кузов и зашагал прочь. Белинский поспешил за ним.
— Мотострелковый батальон, — холодно сказал Белинский. — Возвращаются с фронта, товарищ майор. Санитарных машин не хватило, поэтому нам и поручили.
Но майор не слушал его. Он просто кричал в нескольких направлениях, приказывая своим людям отъехать на обочину и пропустить пр??оклятые грузовики.
ДЕВЯТЬ
Гвардии полковник Антон Михайлович Малинский сидел в своей командирской машине, опустив глаза на карту и размышляя о Шопене. Пальцы коснулись полиэтиленовой оболочки, в которой лежала карта, и осторожно начали отыгрывать аккорды и арпеджио на дорогах, реках, городах и селах центральной Германии. Вспоминая любимый отрывок, он закрыл глаза, чтобы лучше слышать воспроизводимые памятью звуки. Он любил Шопена. Возможно, давала о себе знать польская кровь, влившаяся в род Малинских во времена гусаров с их декоративными крыльями за бронированной спиной.
Антон сожалел о начале войны, хотя его бригада пока даже не была введена в бой. Он сожалел о своем грандиозном повышении до командира боевой бригады, потому что считал, что не дорос до этого назначения. Он сожалел о том, что его отец никогда не мог понять очевидного. Старик придавал такое значение тому, что не оказывал сыну никакого высокого покровительства. Тем не менее, думал Антон, без него я бы вряд ли стал кем-то большим, чем майором. А если бы не фамилия и железное бремя традиции, я вряд ли бы стал военным. Полковник гвардии. Гвардии полковник. Это ассоциировалось у него с романами, опереттами и несоразмерно большими погонами. Штраус посвятил бы много времени такому персонажу. Или Легар. Или кто-то еще более легкомысленный. Ромберг. Мало кто еще мог писать легкую музыку настолько легко. Миру определенно нужно было больше легкости.