Когда раненые, наконец, были собраны, солдат из роты Леонида погрузили на боевые машины, которые все еще были на ходу. Леонид, Серега и сержант Кассабьян ехали вместе с оставшимися без машин членами экипажей, половина которых, как знал Леонид, принадлежала парадному батальону. Атмосфера сильно изменилась, и к солдатам вернулась расслабленность и разговорчивость. Дождь, наконец, прекратился, и они ехали по немецким дорогам с открытыми верхними люками десантного отделения, держа оружие наизготовку и просто глядя на проносящиеся мимо картины.
В поздних сумерках они проехали через деревню, улицы которой, казалось, были усеяны бриллиантами — отражавшими зарево пожаров осколками битого стекла. Вдоль по улице, там, где огонь еще не дошел до зданий, окна закрывали плотные шторы, отчего дома напоминали маленькие крепости. Но разорвавшийся в конце улицы артиллерийский снаряд снес взрывной волной шторы со всех ближайших окон, сделав их похожими на темные, мертвые глаза. Леониду казалось, что последние нетронутые дома смиренно ждали своей участи, будто овцы на заклание. На центральной площади деревни мертвые тела устилали собой тротуары, многие из них явно не были солдатами.
В соседней деревне их маленькой колонне пришлось ждать, пропуская батарею буксируемых противотанковых орудий с длинными тонкими стволами. Затем опять пришлось остановиться, пропуская колонну военной техники, которой Леонид никогда раньше не видел. Огромные машины напоминали не то комбайны, не то гигантские пыточные орудия.
— Саперы, — сказал ему один из солдат, стремившийся блеснуть своими познаниями.
Наконец, машина с Леонидом и его товарищами направилась к двум домам на окраине деревни. Кассабьян принял командование. Незнакомый офицер приказал ему занять позиции в доме рядом с дорогой.
Даже в темноте Леонид мог сказать, что прежние хозяева были весьма зажиточны. Кассабьян нерешительно скомандовал занять позиции у дверей и окон. Но вскоре он тоже поддался общему желанию исследования. Серега даже попытался включить свет, но электричества не было. Солдаты бродили по дому при свете спичек, присвоенных зажигалок или нескольких найденных в доме свечей.
На кухне обнаружилось полно еды, и солдаты с удовольствием набросились на первую нормальную еду, которую они увидели после выхода из расположения. Начался праздник живота. Нашлось даже пиво, все еще охлажденное неработающим холодильником. Некоторые обсуждали очевидное богатство немцев со смесью зависти и восхищения. Наконец, кто-то сердито сказал, что СССР тоже мог быть богатым, если бы грабил голодающие страны Африки и Азии. Леонид не знал, чему верить, но он позавидовал бы любой семье, у которой был такой дом. Затем кто-то из незнакомых солдат, вместе с которыми они занимали эту позицию, начал ломать вещи.
В этом не было никакой логики, но настроение оказалось заразительным. Солдаты носились по дому, опрокидывая мебель, сбрасывая на пол вазы и статуэтки, срывая со стен фотографии. Наверху кто-то из ребят вывернул на пол содержимое ящика, а другой вытянул из него кружевное нижнее белье очень толстой женщины. Смеясь, как сумасшедший, он нацепил на себя трусики и бюстгальтер размером с плавательный круг, и начал прыгать и махать плечами, изображая попытку соблазнения. В соседней комнате Леонид нашел хороший маленький магнитофон и коробку, полную кассет. Он сомневался, что мог взять с собой магнитофон, да и кассет было слишком много, поэтому просто набил карманы наиболее понравившимися.
Из неоткуда возник лейтенант Корчак, вооружившийся карманным фонариком. Он целую минуту молча стоял в коридоре, светя фонариком в комнаты, и словно замораживал веселье его светом. Леонид боялся, что он сейчас начнет кричать и угрожать наказанием, но Корчак просто снова приказал Кассабьяну занять позиции. Казалось, что политрук отдал уже слишком много команд и устал от ответственности. Напряженным голосом он приказал солдату, нацепившему на себя женское нижнее белье, вернуться к уставной форме одежды.
Тоже уставшие от веселья солдаты неохотно подчинились отдаваемым безжизненным голосом командам Кассабьяна. Тот, пытаясь угодить лейтенанту, повторял какие-то слова, слышимые на учениях от офицеров. Солдаты рассредоточились у окон и дверей. Вскоре Корчак опять исчез в ночи. Но солдаты остались на позициях, настолько же для порядка, настолько из чувства долга, и сидели тихо, словно набегавшиеся дети.