Левин вышел на широкую улицу, ведущую к северному мосту и отделявшую старый город от здания больницы. Сгоревшие останки машин казались отвратительными современными скульптурами. Слева в реке отражался свет от горящих зданий на западном берегу. Там поднималось в небо зарево нескольких очагов пожаров. Левин смотрел, как миномет выпустил одну осветительную мину, затем другую, а далекий пулемет начал выискивать себе цель. Левин посмотрел на часы. Четыре утра. Скоро рассветет. Это значит, что враг атакует в самое ближайшее время. Или советская бронетехника начнет переправляться раньше. Левин был исполнен веры в советских танкистов. Они не позволят товарищам погибнуть. Он представлял, как это будет, когда неизбежно прибывшие сюда советские танки пронесутся по мостам, салютуя усталым выжившим десантникам. Он представлял это в стиле триумфальных сцен, которыми заканчивались фильмы о Великой Отечественной войне. И все действительно было похоже на материалы для героических сказаний, понял Левин, и пришел в волнение, поскольку был частью этого. Ему показалось, что вся его жизнь вела его к этому событию. Он побежал через дорогу к больнице.
— Ануреев тяжело ранен, — сказал Левину подполковник Гордунов. — Он не подставлялся. Кто-то из своих же пидорасов подстрелил его в темноте.
— Ануреев хороший офицер, товарищ подполковник. Мне очень жаль.
— Он был хорошим офицером. Сейчас он пища для червей. Но это тоже судьба солдата, товарищ Левин.
— Он пал за правое дело.
Гордунов покачал головой. Левин подумал, что командир батальона хотел сказать ему что-то хлесткое, но передумал.
— В любом случае, я назначаю вас командующим обороной всего восточного берега. От вас потребуется добраться до командного пункта Ануреева южнее и быстро все осмотреть. Если позиции слишком растянуты, перемести их ближе к мосту. Мы должны заставить этих козлов вести бои за каждый дом. Но что бы не случилось, главная цель — северный мост. Это не значит, что мы можем оставить без боя южный. Но наши приоритеты ясны.
— Я понимаю, товарищ командир.
Гордунов посмотрел ему в глаза. У командира батальона были зеленые глаза, смотревшие уклончиво, как у кота. В мгновение тишины Левин ощутил запах их мокрой формы, смешанный с запахами больницы.
— Надеюсь, что понимаете, — наконец сказал Гордунов. — Смотрите. Насколько я понимаю, у нас примерно сто пятнадцать человек на этой стороне реки. Это не считая взвода управления. Ситуация на западном берегу гораздо хуже, и я должен укрепить его. Я собираюсь отправиться туда и разобраться во всем на месте, так что меня может не быть на связи. Мы разделяем командование, потому что я должен быть там. Но я не сомневаюсь, что они атакуют и вас. Они могут начать скоординированную атаку на оба берега. Сформируйте небольшую мобильную ударную группу, в пятнадцать-двадцать человек, даже за счет ослабления обороны. Этого будет достаточно, чтобы оперативно парировать угрозы. Держите их в готовности в центре позиций. Будьте готовы поддержать меня или направить подкрепления в любую точку города.
— Я понял.
— У нас пока достаточно боеприпасов. Но не стесняйтесь пользоваться трофейным оружием.
У Левина начал созревать план.
— Где сейчас пленные?
Гордунов уставился на него.
— Внизу, в подвале. Не робейте, товарищ Левин. Если не сможете контролировать их, пристрелите.
Левин ответил не сразу. Он пытался придумать способ, как высказать свое предложение, не раздражая Гордунова излишней самостоятельностью. Больничный гул заглушал далекий шум боя. Местные врачи оказывали помощь всем раненым, советским, британским, немецким, военнослужащим и гражданским. Но эта ситуация тоже становилась неуправляемой.