— Скажите, а этот доктор Коан к вам заходил?
— Заходил, — сердито ответил Ухэй. — Хотел выяснить, кто заплатит за выписанные им лекарства. О состоянии больных — ни слова. Сказал лишь, что лекарства стоят столько-то, и потребовал, чтобы ему как можно быстрей уплатили. Доктор он никудышный, но известен по всей округе своей жадностью.
— Насчет того, что «никудышный», я с вами не согласен. Он своевременно и со знанием дела оказал первую помощь.
Нобору вышел наружу. Небо заволокло облаками, дул пронизывающий ветер. В большинстве бараков двери были закрыты, кое-где сквозь щели пробивался свет. Доски, по которым ступал Нобору, громко скрипели.
Не доходя до дома Горокити, он вдруг остановился: до него донеслись странные, тоскливые звуки. Казалось, что они идут из-под земли.
— Что с вами?
Нобору вздрогнул от неожиданности и не сразу понял, что это Ухэй.
— Ах, вот оно что! Вас испугали эти звуки? — рассмеялся Ухэй. — Это заклинания! Вам, наверно, такой обычай неизвестен. Подойдите поближе.
Нобору послушно последовал за Ухэем. Вскоре они увидели у колодца нескольких женщин с фонарями. Они подходили к колодцу по двое и, склонившись над ним, кричали: «Эй, Тёдзи, эй, Тёдзи!» Их печальные, умоляющие голоса эхом отзывались в колодце, отражались от его стенок и дна, обретая неестественное, какое-то потустороннее звучание, от которого мороз продирал по коже.
— Они просят Тёдзи остаться, — шепнул Ухэй. — Считается, что колодец уходит глубоко под землю, и если выкликать в него имя человека, который вот-вот уйдет из жизни, он обязательно вернется в этот мир.
На небе не было ни звездочки. Ветер поднимал пыль на темной дороге. Он был несильным, но пронизывал до костей, будто напоминая, что зима не за горами. Нобору постоял, прислушиваясь. Он надеялся, что Ниидэ, узнав от посыльного о случившемся, зайдет, но тот так и не появился. Нобору просидел в доме Горокити до одиннадцати часов, потом отправился соснуть к управляющему. На новом месте обычно не спится, но он вспомнил встречу с Macao, подумал о возможной женитьбе и, ощутив блаженное чувство счастья, незаметно уснул.
Его разбудили около трех утра.
— Извините, что побеспокоили, но Тёдзи очень просит вас прийти к нему. Мы объяснили, что ночь на дворе и вы отдыхаете, но он настаивает.
— Наверное, кризис, — пробормотал Нобору, вставая.
— Не могу знать. На все уговоры он отвечает: «Хочу сейчас же видеть доктора!»
— Который час?
— Четвертый. — Ухэй, зябко поеживаясь, закутался в ночное кимоно. — Сюда пришла О-Кэй — она вас проводит.
— Иду. Только переоденусь.
О-Кэй была та самая соседка Горокити, которая первой узнала о случившемся. С тех пор она неотлучно дежурила возле больных. Это она собрала соседок, командуя не хуже мужчины, помогала переносить умерших детей в дом Ухэя, кипятила чай и ухаживала за Горокити, его женой и Тёдзи. Теперь она удрученно шла впереди Нобору, светя ему фонариком.
— Доктор, вы спасете Тёдзи? Он выживет? — спросила О-Кэй, когда они подходили к дому Горокити.
— Выживет, если протянет до утра, — мрачно сказал Нобору.
— Понимаю, — вздохнула О-Кэй. — А эта О-Фуми, жена Горокити, тоже хороша. Ну хоть бы посоветовалась сначала со мной. Так нет — сразу травиться!
5Внезапно О-Кэй остановилась и, прижав передник к лицу, заплакала.
— Знаете, доктор, — проговорила она сквозь слезы, — мы с О-Фуми были как родные сестры. Ведь и моя семья небогатая, живем впроголодь, и другим ничем особым помочь не можем. Но до сегодняшнего дня мы с О-Фуми советовались друг с другом по любой мелочи, как говорится, делились последней щепоткой соли. — О-Кэй умолкла, стараясь подавить рвавшиеся из горла рыдания. — В самом деле, мы ладили между собой лучше, чем родные. Отчего же она не поделилась со мной, не пришла за советом, когда дело коснулось жизни и смерти? Уж если у них была такая веская причина, чтобы уйти из жизни вместе с детьми, ну хоть бы словом обмолвилась — сказала бы, так, мол, и так...
Нобору молчал. Он уже встречался с такими людьми, знал, как бедняки готовы протянуть друг другу руку помощи. Бедные люди могли рассчитывать на поддержку лишь таких же бедняков — соседей по дому, по кварталу.
...Дружили, как родные сестры, делились последней щепоткой соли, а когда речь зашла о смерти, даже словом не обмолвились...
То ли стеснительность сверх всякой меры, свойственная беднякам, то ли самолюбие и упрямство заставили Горокити и его жену скрыть от всех свое намерение уйти из жизни. Во всяком случае, О-Кэй не следовало винить их в скрытности. Так по крайней мере считал Нобору. Да и она сама в глубине души это понимала.
— Господин доктор, помогите Тёдзи. Трое детей отошли в мир иной — их уже не вернешь. Так спасите хотя бы его, — молила О-Кэй.
— Сделаю все возможное, — ответил Нобору.
В доме Горокити помимо О-Кэй неотступно дежурили еще две соседки. Тёдзи лежал на спине с широко раскрытыми глазами и судорожно ловил ртом воздух. Временами он тихо постанывал, поворачивая голову то вправо, то влево.
— Я здесь, Тёдзи, — негромко сказал Нобору, усаживаясь у изголовья и заглядывая мальчику в глаза. — Зачем ты просил меня прийти?
— Господин доктор, я вор, — осипшим голосом прошептал он. — Я просил позвать вас, чтобы признаться: я вор.
— Давай поговорим об этом потом.
— Нет, я должен признаться сейчас, потом будет поздно. — Тёдзи говорил, как взрослый. — Я... забор позади дома Симая... Вы меня слышите, доктор?
— Слышу, слышу.
— Я оторвал доски от забора позади дома Симая и утащил их домой. Я поступил нехорошо... Мне приходилось воровать и прежде. Отец и мать ругали меня. На этот раз они разозлились по-настоящему, сказали: все указывают на тебя пальцем, обзывают воришкой; такого позора больше терпеть нельзя... Вот и решили умереть все вместе... Дайте мне воды.
Нобору сделал знак женщинам. О-Кэй схватила чашку, но он ее остановил и попросил чистое полотенце. От частой рвоты у Тёдзи распухло горло. Поэтому Нобору взял у О-Кэй полотенце, смочил конец в воде и сунул мальчику в рот.
— Попытайся пососать. Не спеши, потихоньку, — сказал он Тёдзи.
Мальчик попробовал, но у него сразу же начался приступ рвоты, и он, скорчившись, упал на постель.
— Доктор, это я во всем виноват, — пробормотал он, отдышавшись. — Вы на отца и мать не сердитесь, простите их. Это я во всем виноват.
— Я все понял, — Нобору сжал горячую руку Тёдзи, — но теперь тебе говорить трудно, надо успокоиться и уснуть.
— Очень хочется пить, — пробормотал Тёдзи, закрывая глаза.
— Ничего, скоро ты сможешь вволю напиться, — пробормотал Нобору, тихо поглаживая руку мальчика.
Глаза Тёдзи были полуоткрыты, между веками просвечивали белки. У крыльев носа выступили фиолетовые пятна, дыхание еще более участилось и стало прерывистым.
— Доктор, — прошептала стоявшая рядом О-Кэй. — Так дышат перед смертью. Я знаю, это предсмертное дыхание. Сделайте же что-нибудь, доктор! Сделайте что-нибудь!
— Оставьте его, дайте ему умереть спокойно, — послышался голос О-Фуми.
Все мгновенно обернулись туда, где лежали Горокити и О-Фуми. До сих пор они не произнесли ни слова, лежали без малейшего движения. И вдруг О-Фуми заговорила. Заговорила таким хриплым голосом, что его трудно было принять за человеческий. Она лежала на спине с закрытыми глазами, губы едва шевелились, с трудом выговаривая слова:
— Я знала, что Тёдзи воровал, знала еще до того, как мне наябедничала О-Кину. Не его в этом вина...
— А о чем тебе говорила О-Кину? — встрепенулась О-Кэй, подойдя к ее постели.
— Оставьте мальчика, — повторяла О-Фуми, не отвечая на ее вопрос. — Дайте ему умереть. Так будет лучше и для него самого, и для всех нас.
— О-Фуми, скажи правду: что говорила эта подлая тварь о Тёдзи? — настаивали О-Кэй, заглядывая ей в глаза. — Что она говорила?
— Симая позвал к себе Горокити и заявил: О-Кину видела из окна своего дома, как Тёдзи воровал у них доски, и готова быть свидетелем. — Лицо О-Фуми болезненно перекосилось.