— Не подумайте только, будто мы пошли на это из-за обиды на О-Кину, — встрепенулась О-Фуми. — Вовсе нет. Просто мы поняли, что так больше жить нельзя, что сама мысль о беспросветном будущем доставляет нам невыносимые муки.
Мы, как и наши родители, жили впроголодь. Все наши силы мы отдавали добыванию хлеба насущного, и не было у нас ни минуты отдыха. Я и муж темные, неграмотные люди, не способные по-человечески воспитать своих детей. Вольно или невольно мы вынуждали Тёдзи воровать. Мы поняли, что ничего не сумеем дать нашим детям, кроме полуголодной нищенской жизни и страданий. И мы решили: чем так — лучше умереть!
Дети умерли, мы с мужем тоже уйдем из жизни, если нам не будут мешать. Но главное — дети умерли, теперь и мы можем умереть спокойно... Послушайте, доктор, наверно, так говорить нехорошо, но почему нас не оставляют в покое, почему нам не дали умереть вместе с детьми?
— Ни один нормальный человек, кем бы он ни был, не имеет права допустить, чтобы у него умирали на глазах, — нехотя ответил Нобору.
О-Фуми рассмеялась. Или это только показалось Нобору. Может, он ослышался, может, то было хриплое дыхание, со свистом вырывавшееся у нее из груди...
— Выходит, видеть, как живой человек страдает, можно, а дать ему спокойно умереть — нельзя. — О-Фуми покачала головой. — Ну представьте, что вы помогли нам, спасли от смерти. А что дальше? Облегчит ли это наши страдания в будущем? Даст ли надежду на лучшую жизнь?
Нобору молча опустил голову. Он не находил ответа на этот вопрос.
И кто вообще мог бы на него ответить?
И разве этот вопрос задавала только О-Фуми? Нет, это был крик всех обездоленных, всех страждущих, всех, кто напрасно пытается найти выход из безысходной нужды. Кто ответит на него без обмана? Возможно ли вообще дать им жизнь, достойную человека? Нобору с силой сжал кулаки — так, что ногти впились в ладони.
— Доктор, кто там шумит на улице? — после долгого молчания спросила О-Фуми.
Нобору очнулся от обуревавших его раздумий и прислушался. Снаружи доносились громкие голоса и ругань.
— Соседки, должно быть, решили расправиться с О-Кину. Выйдите, доктор — остановите их.
Нобору даже не пошевелился.
— Умоляю, сделайте что-нибудь. О-Кину не виновата. Виновны во всем мы.
7Уже совсем рассвело, но на землю опустился такой густой туман, что в нескольких шагах ничего нельзя было увидеть. По обочинам дороги женщины готовили завтрак прямо на улице. У очагов сидели только мужчины. Один из них, освещенный красными отблесками пылавшего в очаге огня, окликнул Нобору и с громким хохотом махнул рукой в ту сторону, откуда доносились женские вопли.
— Бабы давно ожидали случая, чтобы отыграться на беспутной О-Кину. Она ведь для них хуже заклятого врага. Присядьте здесь, доктор, и лучше не вмешивайтесь — они сами разберутся, — сказал он.
В тумане трудно было что-либо разглядеть, но в той стороне, где стоял дом О-Кину, слышался грохот, звон разбиваемой посуды, вопли, среди которых особо выделялись голоса О-Кэй и О-Кину.
— Не смей распускать руки! Кто тебе дал право бить меня по голове?! — Это был голос О-Кину.
— Да разве это голова? Единственное, что у тебя есть, — это задница, которой ты крутишь и мужиков заманиваешь. Из-за твоего ядовитого языка погибли люди. Меозавка. развратная тварь, убийца! — Это кричала О-Кэй
— Да как ты посмела обзывать Тёдзи вором? Ты, которая воруешь мужчин у законных жен! Вот! Получай! Получай! — Послышался тупой звук удара.
— Уходи отсюда! Чтоб духу твоего не было в нашем квартале! Никто из нас не согласится жить с тобой рядом, подлая тварь! — вновь донесся голос О-Кэй.
— Ой, больно!
— Больно?! Да я тебя до смерти изобью. Чтоб ты подохла, старая проститутка...
Нобору решил, что с него достаточно, и направился к дому управляющего.
Спустя полмесяца Горокити и О-Фуми, забрав урны с прахом детей, покинули дом. Обошли всех, кто им помогал, поблагодарили и уехали, никому не оставив адреса. К счастью, власти и полиция их не тронули — помогли официальное письмо из больницы Коисикава и устные показания управляющего и соседей. Но за это пришлось уплатить дорогую цену.
Однажды, проходя мимо «Задов Идзу-самы», Нобору вспомнил о Дзюбэе и зашел к управляющему расспросить о нем. Управляющего дома не оказалось, но жена сообщила, что он недавно отправился к Дзюбэю поговорить о надомной работе. Нобору пошел следом. Внезапно его окликнула женщина, в которой он, к своему удивлению, узнал О-Кину. Как и прежде, на ее лице был густой слой косметики, от крашеных волос исходил тошнотворный запах дешевого масла.
— Ах, доктор, давненько же мы с вами не встречались, — жеманно растягивая слова и улыбаясь, протянула она. — А знаете, у меня опять начались головные боли. Не зайдете ли меня осмотреть?
Нобору ничего не ответил и продолжал свой путь, но его еще долго не оставляло гадливое чувство, будто он прикоснулся к ядовитому насекомому.
У Дзюбэя он застал управляющего и сказал, что встретил О-Кину.
— Неужели она все еще здесь живет? — спросил Нобору.
— Сдались мы, — уныло произнес управляющий. — Эта подлая тварь пригрозила: если выгоним ее отсюда, она донесет властям, что мы их обманули, а супруги Горокити уморили своих четверых детей. И тогда уж нам не оправдаться: пятно падет на весь квартал. Пришлось оставить ее в покое. Вот ведь какая подлая женщина!
Слова управляющего расстроили Нобору — так расстроили, что он поспешил приступить к осмотру Дзюбэя, чтобы отвлечься.
Жена пошла заваривать чай, а сам Дзюбэй, как и прежде, сидел напротив бамбуковой корзины и не отрываясь глядел на нее. Он еще больше располнел, плечи округлились, щеки обрюзгли. Нобору присел рядом и спросил о самочувствии.
— Тсс, — оборвал его Дзюбэй и, повернув ухо к корзине, прислушался. Потом, указав на нее пальцем, шепнул: — Послушайте, какие чудесные трели! Да я этого соловья и за тысячу золотых не продам. Как он поет — даже сердце заходится!
Месть
Однажды в начале декабря Ниидэ с Нобору возвращались в больницу после очередного посещения больных. Уже стемнело, Такэдзо зажег фонарь и шел впереди, освещая дорогу. На этот раз корзину с лекарствами тащил на спине Нобору. Ниидэ часто повторял, что не следует поручать сразу две работы одному человеку — особенно сторожам, санитарам и прочему низшему персоналу. Этот неписаный закон строго соблюдали в больнице. Нобору нередко приходилось подменять Такэдзо, когда тому поручали другое дело. Да и сам Ниидэ не брезговал в случае необходимости таскать корзину с лекарствами.
«Похоже, он сегодня притомился», — подумал Нобору, слушая сердитые реплики Красной Бороды. Ниидэ всегда злился, если сильно уставал. А в этот день они обошли пятнадцать пациентов и голодные, совершено без сил возвращались в больницу значительно позднее обычного. На этот раз он не переставая поносил бесчеловечных чиновников, запрещавших лечить приходящих больных.
Указ о сокращении ассигнований на больницу был подписан летом. Ниидэ решительно протестовал против него, но к его мнению не прислушались. И лишь после того, как он заявил, что все расходы берет на себя, власти закрыли глаза на прием приходящих больных. Теперь Ниидэ чаще посещал знатных аристократов, богачей и крупных торговцев и на деньги за визиты восполнял урезанные ассигнования. Тем не менее его вызвали в опекунский совет и строго приказали «полностью прекратить прием и лечение приходящих больных», а также «взимать плату за питание» с имеющих заработок больных. Это особенно возмутило Ниидэ.
— Говорят, один светильник, зажженный перед Буддой бедняком, ценнее десяти тысяч светильников, зажженных богачом. Вроде бы это означает, что именно вера бедных людей по душе Будде. На самом деле это чистое вранье и надувательство.