— Конечно, понравится, — пробормотала О-Сэн, надевая на нее спальное кимоно. — Конечно, понравится, — повторила она. — Теперь полежи спокойно, а я вызову доктора.
Подхватив Котаро, О-Сэн выскочила на улицу.
Она обошла трех докторов, но все они отказались осмотреть больную, лишь четвертый, господин Идзуми из Комагаты, согласился — и то по ходатайству хозяина мастерской, где О-Сэн брала работу. Он обнаружил у О-Мон туберкулез в тяжелой форме и предписал полный покой — даже разговаривать запретил. Доктор с первого взгляда понял, что О-Сэн живет в крайней бедности, и посоветовал отправить О-Мон в бесплатную больницу. Когда О-Сэн спросила, хорошо ли там лечат, он ответил, что туберкулез в такой стадии не вылечит и самый знаменитый доктор. Главное теперь — помочь больной спокойно умереть.
— В таком случае, — провожая доктора, сказала О-Сэн, — оставлю ее у себя и буду ухаживать до самой ее кончины.
В тот месяц О-Сэн ни разу не удалось как следует выспаться. Поскольку доктор предупредил, что лечить О-Мон бесполезно, О-Сэн не стала покупать дорогие лекарства, ограничившись обычными снадобьями, но тратила много денег на покупку яиц, курятины и других питательных продуктов, все больше залезая в долги к хозяину мастерской, где она брала надомную работу.
Мацудзо по-прежнему появлялся раз в неделю, но, завидев в постели О-Мон, оставлял продукты и тут же уходил. Судя по всему, он не затаил зла на О-Мон, хотя и посоветовал О-Сэн поскорее ее выдворить. Напротив, в его подношениях стало больше яиц, плодов кая[55] и кунжутного семени. Он сказал, что плоды кая очень полезны при туберкулезе — их надо обжаривать и есть по три штуки в день, пока горячие... Хотя доктор предупредил, что дни О-Мон сочтены, с наступлением августа у нее понизилась температура, появился аппетит. Доктор запретил ей разговаривать, да она и сама не чувствовала в себе достаточно сил, но в последние дни О-Мон оживилась и вечерами, когда не спалось, частенько говорила о прошлом. Особенно она любила вспоминать, как вместе с О-Сэн ходила на занятия по кройке и шитью. С тех пор прошло всего три года, а ей казалось, будто уже минуло лет десять, а то и пятнадцать.
— Помнишь, с нами вместе занималась О-Хана? Такая была болтушка-погремушка, ей часто доставалось от учительницы. Она была неопрятно одета, зубы не чистила, и изо рта у нее плохо пахло. Мне она очень не нравилась, а теперь с удовольствием вспоминаю ее — беззлобная, милая девушка.
А О-Кита? Противная! Всегда подслушивала, ябедничала и устраивала всякие каверзы. За это О-Киту не любили, сторонились ее. Помнится, она мне однажды подложила гусеницу в бэнто[56]. А вот теперь я думаю: она была одинока, никто не хотел с ней дружить — вот и озлобилась. В этом доля и нашей вины.
А знаешь, О-Мото, О-Кину и О-Ё вышли замуж. О-Кину стала женой торговца цукудани[57], и в прошлом году у нее родилась девочка. Да, все-все были такие чудесные, милые девушки. Хорошо бы нам, О-Сэн, как-нибудь собраться вместе...
О-Сэн предупреждала ее, что подолгу говорить вредно, и О-Мон ненадолго умолкала, но потом снова ударялась в воспоминания. К тому времени щеки ее округлились, и, хотя цвет кожи был нездоровый, она внешне, да и не только внешне, снова напоминала прежнюю О-Мон — веселую, откровенную, с острым язычком. Казалось, если так пойдет и дальше, то она совсем поправится. Во всяком случае, ничто как будто не предвещало неизбежного конца. Однако случилось неожиданное происшествие, которое ускорило ее смерть.
Пятнадцатого августа, готовясь к церемонии любования луной, О-Сэн напекла пирожков и отправилась в Янагивару покупать для приношения китайский мискант и зеленую хурму. На обратном пути она нос к носу столкнулась с О-Такой, которая тоже возвращалась домой с покупками. Они обменялись приветствиями, и О-Сэн собралась проститься, но О-Така неожиданно вызвалась ее проводить. Это удивило О-Сэн, но возражать она не стала. О-Така говорила с ней ласково, как в прежние времена, потом, как бы между прочим, сообщила, что Сёкити женится на О-Каё — единственной дочери и наследнице хозяина плотницкой мастерской, очень красивой семнадцатилетней девушке с мягким, покладистым характером.
— Я очень рада за Сёкити, он это заслужил, — добавила О-Така.
— Сёкити женится? — повторила О-Сэн, видимо не сразу вникнув в смысл этих слов. — А хозяин мастерской — это тот, у которого он поселился?
— Он самый, из квартала Абэгава. Ему пришлась по душе работа Сёкити, а дочь — та просто в нем души не чает.
О-Сэн на мгновенье замерла, потом медленно пошла дальше, стараясь понять, что же произошло. Она отчетливо слышала каждое слово О-Таки, но смысл сказанного от нее ускользал. Должно быть, потому, что она не представляла, как Сёкити может жениться не на ней, а на ком-то другом.
Неожиданно лицо О-Сэн покрылось мертвенной бледностью, она пошатнулась и крепко ухватила О-Таку за руку. Та испуганно вскрикнула.
— Вы сказали, что Сёкити женится?
— Отпусти, мне больно, — закричала О-Така.
— Умоляю, скажите мне правду!
— Да оставь ты в покое мою руку!
— Прошу вас, — взмолилась О-Сэн. — Скажите, что вы пошутили. Сёкити не мог, не должен был так поступить. Скажите, ну скажите, что это неправда!
— А ты сходи сама и спроси. И ко мне больше не приставай — я сказала тебе все, что знаю.
— Но это же неправда!
О-Сэн медленно двинулась вперед, не заметив, как отстала от нее О-Така, что-то сердито бормотавшая себе под нос. Она пришла в себя, лишь когда добралась до квартала Кая. Там она остановилась, пытаясь привести мысли в порядок. Нет. Сёкити не мог так поступить: здесь какая-то ошибка — ведь она, О-Сэн, еще жива, она сдержала обещание и честно ждала; разве способен Сёкити при таких обстоятельствах жениться не на ней, а на ком-то другом? Стоя посреди улицы, она снова и снова повторяла про себя эти доводы, пока не заметила, что прохожие стали на нее оглядываться, и бросилась домой.
— У меня к тебе просьба, О-Мон, — обратилась к ней О-Сэн, не успев даже затворить дверь. — Я должна уйти по срочному делу, а ты присмотри за Котаро.
— Конечно, присмотрю. Ты не волнуйся — видишь, как он спокойно играет?
— Вот сладости, ты ему дай, если начнет капризничать.
Я постараюсь скоро вернуться.
— Все будет в порядке, так что не торопись. О-Сэн поспешно вышла из дома.
7Ближайший путь к Абэгаве пролегал через Мориту и Сямисэнбори. Хотя уже наступила осень, дни стояли на редкость жаркие. Раскалившаяся на солнце дорога обжигала подошвы. Слабый ветерок поднимал мелкую пыль, и вскоре ноги О-Сэн стали от нее грязно-серыми. Она шла, что-то шепча себе под нос. Голова была как в тумане, и О-Сэн никак не могла собраться с мыслями. Единственное, что она определенно ощущала, — это тревога и резкие толчки сердца, готового выпрыгнуть из груди.
Мастерская, куда направлялась О-Сэн, находилась на перекрестке, сразу же за кварталом Тэрамати. Хозяйский дом — не слишком обширный, но двухэтажный — был крепко сколочен, с добротной крышей, крашенными в белый цвет стенами и невысокой черной панелью понизу. Он скорее походил на жилище солидного оптового торговца, а не хозяина плотницкой мастерской. О-Сэн медленно прошла мимо, внимательно разглядывая дом, затем вошла в расположенную чуть поодаль парикмахерскую, купила масло для волос, и, как бы между прочим, поинтересовалась Сёкити. Пожилая хозяйка была туговата на ухо, но, когда О-Сэн громко повторила вопрос, пожевала старческими губами и сообщила, что Сёкити оказался справным работником, понравился хозяину и тот решил выдать за него свою дочь. В середине июня состоялась помолвка, Сёкити и его невеста живут душа в душу — даже завидно.
— О-Каё хороша, ничего не скажешь, а уж Сёкити — и того лучше. Золотой человек. И в то же время простой, вежливый, нос не задирает, как нынешняя молодежь. Он совсем недавно поступил в мастерскую, а уже все плотники его уважают. Даже со мной, если встречается на улице, уже издали здоровается, — добавила она.