Значит, О-Така сказала правду, подумала О-Сэн, выйдя из парикмахерской. Она постояла на улице, потом вернулась той же дорогой и, миновав мастерскую, зашла в лавку письменных принадлежностей и задала продавцу тот же вопрос. Потом заглянула еще в две лавчонки. Повсюду ей отвечали одно и то же: Сёкити хороший человек и все рады, что он женится. И все же О-Сэн отказывалась верить. Как же Сёкити мог предпочесть ей другую, когда вот она, здесь! Разве не из его собственных уст она услышала его просьбу ждать? Разве она честно не ждала его возвращения? Она и теперь его ждет. Как же он мог выбрать другую? Нет, что-то здесь не так. Кто-кто, а Сёкити на такое неспособен. Это ошибка, и, если ее вовремя не исправить, случится нечто ужасное, непоправимое...
Домой она возвратилась уже к вечеру. Котаро плакал. О-Мон сидела на полу, перебирая игрушки. По ее лицу было видно, что она устала до изнеможения, бесполезно пытаясь успокоить мальчика. О-Сэн молча подхватила Котаро и отправилась на кухню готовить ужин.
— Прости меня, О-Сэн, никак не могла с ним справиться — игрушки давала и сладости, а он ни в какую — плачет и тебя зовет, — оправдывалась О-Мон, когда они сели ужинать.
— Ничего страшного, я ведь просила тебя только посидеть с ним, — безразлично ответила О-Сэн, думая о своем.
Даже больная О-Мон обратила внимание, что О-Сэн не в себе — бледная, с горящими глазами, она механически двигала палочками для еды, не замечая ничего вокруг. После ужина О-Сэн повалилась на постель, забыв о приготовлениях к церемонии любования луной.
— Тебе нехорошо, О-Сэн? Какие-то неприятности? — спросила О-Мон.
— Откуда ты взяла? Со мной все в порядке.
— И все же что-то случилось, — повторила О-Мон, когда они укладывались спать.
О-Сэн нахмурилась, сердито поглядела на О-Мон и вдруг закричала:
— Умоляю, помолчи, не спрашивай ни о чем — и так голова идет кругом.
Ночью она все время что-то бормотала во сне.
На следующий день О-Сэн сразу после завтрака, даже не убрав со стола, подхватила Котаро и ушла. Вернулась, когда начало смеркаться. По всей видимости, она долго бродила по городу — ноги и даже подол кимоно покрывал толстый слой пыли. Войдя в дом, она опустилась на порог и некоторое время сидела без движения. Котаро спал у нее за спиной, свесив голову набок.
Так. повторилось и на следующий день, и на третий. О-Мон не знала, куда и зачем она ходила, и не пыталась спрашивать. Ей было жаль Котаро, и, когда О-Сэн снова собралась выйти из дома, она предложила оставить Котаро под ее присмотром. О-Сэн послушно кивнула.
— Сегодня уйду ненадолго. Вроде бы для меня уже все ясно, и я особенно не задержусь, — сказала она.
И все же вернулась только вечером. Много позже О-Сэн поняла, что в эти дни она была не в себе. Неопровержимые факты свидетельствовали о том, что Сёкити бросил ее, женился и вот уже два месяца счастливо живет с дочерью хозяина мастерской. Но она никак не могла в это поверить. У О-Сэн было такое ощущение, словно ее то кидают в огонь, то кладут под пресс, выжимая последние силы. По всей видимости, она снова впала в состояние невменяемости, как это уже однажды случилось после пожара...
На седьмой день ее блужданий вокруг мастерской она случайно встретила Сёкити, шедшего со стороны Тэрамати. Он был не один, а с женщиной— небольшого роста, с красивыми чертами лица. Она могла бы сойти за девочку, если бы не голубоватые дуги на месте бровей. Это и есть О-Каё, решила О-Сэн, наблюдая, как та с милой улыбкой беседует с Сёкити. О-Каё засмеялась, и О-Сэн с болью в сердце увидела, как между полных губ черным блеском[58] сверкнули зубы. Они прошли мимо, не заметив ее. Взгляд Сёкити безразлично скользнул по О-Сэн, словно перед ним было дерево или камень. Пара скрылась в мастерской.
— Сёкити! Сёкити! — едва слышно позвала О-Сэн. Потом отвернулась и, с трудом переставляя ноги, пошла в сторону Тэрамати. Голова горела, грудь ломило от нестерпимой боли, словно ее придавило чем-то невыносимо тяжелым.
— Сёкити! Сёкити! — с мольбой в голосе повторяла О-Сэн.
Она вдруг остановилась посреди дороги и упала на колени. В глазах потемнело, земля закачалась. Ее тошнило. Кто-то наклонился над ней, о чем-то спрашивает... Надо собраться с силами и встать, встать и идти домой... О-Сэн приподнялась и с трудом двинулась по улице. В ушах звенело, перед глазами то и дело вспыхивали языки пламени. Временами она различала какие-то дома по обе стороны улицы, потом их снова заволакивало пламя пожара. Языки пламени сменились клубами едкого дыма, от которого сразу запершило в горле... Она увидела бросившуюся в гущу пламени женщину — от ее развевающихся волос отскакивали голубые искры... И вдруг сквозь вой пожара, похожий на клокотанье огромного котла, она услышала тот самый, умоляющий голос:
— Ах, О-Сэн, ты не представляешь, как горько мне было, как я мучился и страдал...
О-Сэн дико вскрикнула и повалилась навзничь.
Все дальнейшее вспоминалось как в тумане: оказывается, она потеряла сознание недалеко от храма Восточный Хон-гандзи, ее доставили в полицейский участок, где случайно оказался человек, который бывал в мастерской Саносё, где она брала надомную работу. Он узнал О-Сэн, вызвал доктора и, когда она пришла в себя, доставил домой в Хэйэмон. Память окончательно вернулась к О-Сэн лишь спустя полмесяца. Все это время она провела как во сне, преследуемая мучительными галлюцинациями. Особенно часто ей слышался тот самый умоляющий голос. Она помнила каждое слово и после того, как сознание вернулось.
В эти дни О-Сэн была неспособна ни готовить, ни заниматься другими домашними делами — лишь присматривала за Котаро. Когда хотелось спать, она просто валилась на пол и засыпала, не удосужившись даже постелить постель. Дважды приезжал Мацудзо, но при его появлении О-Сэн приходила в ярость, топала ногами, требуя, чтобы он немедленно покинул дом, иначе Сёкити, не дай бог, узнает о его посещении и перестанет ей верить... Мацудзо оставлял привезенные им овощи и немного денег и смущенно уходил. В течение двадцати дней все заботы легли на плечи О-Мон. Она готовила пищу, ходила за покупками, стирала. О-Сэн по-прежнему оставалась в невменяемом состоянии, нередко вставала среди ночи и рвалась на улицу. Так что О-Мон после тяжких дневных хлопот не было покоя и по ночам.
Однажды в сентябре, когда О-Мон стирала одежду Котаро, к ней подошла О-Сэн и спросила, какой сегодня день.
— Одиннадцатое сентября, а послезавтра все пойдут любоваться луной, — ответила О-Мон.
— Так, значит, уже сентябрь, — прошептала,О-Сэн, и вдруг слезы градом покатились у нее из глаз.
— Что с тобой? — испуганно воскликнула О-Мон. О-Сэн махнула рукой и спокойно сказала:
— Все в порядке, не беспокойся. Кажется, я выздоровела.
— Какое счастье, О-Сэн!
— Вот уже несколько дней, как в голове у меня прояснилось, но я не хотела тебе говорить — не была уверена. И лишь сегодня я наконец поняла, что здорова. Со мной ведь и прежде случалось такое, и я теперь в точности знаю, когда болезнь проходит. Прости, О-Мон, тебе пришлось взять на себя все заботы по дому.
— А я ничего особенного не делала. Главное — ты выздоровела, но пару дней еще отдохни, чтобы окончательно прийти в себя.
— Нет, со мной все в порядке — я это чувствую. А вот ты нуждаешься в отдыхе. Я себе не прощу, если из-за этих хлопот тебе станет хуже. Поэтому укладывайся в постель — теперь мой черед ухаживать за тобой.
8Спустя два дня, тринадцатого сентября, ночью, удостоверившись, что О-Мон и Котаро крепко уснули, О-Сэн потихоньку оделась и вышла из дома. Высоко в небе пряталась за барашками облаков луна. Было уже за полночь, и в окнах домов, закрытых ставнями, не было видно ни огонька. О-Сэн направилась к набережной Янаги.
Она остановилась невдалеке от того места, где река Канда впадает в Сумиду. Именно здесь в ту ночь они с дедушкой и Котой спасались от пожара. Тогда там был склад камней, теперь их убрали и вдоль берега высадили молодые ивы.