О-Куни ходит бессменно в легком застиранном хлопчатобумажном кимоно, поверх которого повязан белый передник. И зимой и летом на шею у нее наброшено полотенце, свисающее над жаровней, где она жарит тэмпура. Полотенце и белый передник должны создавать у посетителей впечатление опрятности.
О-Куни удивительно молчалива. Она даже гостям не выражает радушия, считая, должно быть, что лучшей гарантией гостеприимства служит вкус ее тэмпура. Кажется, все ее помыслы сосредоточены на готовке этого блюда. Но на самом деле, привычно манипулируя палочками, она успевает подумать и о Року-тяне, и о божеской милости, и помечтать о чуде, которое вот-вот свершится, потому что ее познакомили с недавно появившимся заклинателем, а он, по слухам, исцеляет калек. Мысли эти ворочаются и сталкиваются у нее в голове, покуда она жарит очередную порцию тэмпура.
Вечером О-Куни закрывает харчевню, стелет постель и, покончив с приготовлениями ко сну, зажигает лампу и курительные палочки. Потом берет в руки маленький плоский, словно игрушечный, барабан и вместе с Року-тяном садится перед домашним алтарем. Хорошо бы, конечно, иметь настоящий, большой ритуальный барабан, думает О-Куни, но от покупки ее всякий раз удерживает робость: что скажут соседи, а ведь многие из них завсегдатаи ее харчевни, да и неужто же божья милость зависит от размера барабана? Вот почему О-Куни по-прежнему пользуется игрушечным барабаном, хотя и чувствует, что это вроде бы не по правилам.
— Наммё-рэнгё[64]! — опережая мать, восклицает Року-тян и кланяется перед алтарем. — Прости, боженька, за то, что всегда прошу тебя об одном и том же. Пошли бедной моей матушке разум! Наммё-рэнгё!
О-Куни ударяет в игрушечный барабан и тоже начинает молиться.
Надо ли объяснять, что О-Куни молит бога за свое родное дитя! И как не удивляться тому, что Року-тян, опережая ее, всякий раз просит бога ниспослать исцеление своей совершенно здоровой матери!
Нет-нет, Року-тян не передразнивает мать. В молитве его вовсе не скрыта насмешка или какие-то тайные намеки. Он прекрасно понимает, что матушка испытывает за него неловкость перед людьми и ради его выздоровления взывает к богу, произносит заклинания, приглашает чудотворцев и знахарей. И он своими молитвами как бы увещевает мать: не нужно, не нужно тревожиться обо мне, на это, право же, нет причин.
— Почему ты так беспокоишься обо мне, матушка? Разве мы в чем-нибудь испытываем нужду? — изо дня в день повторяет Року-тян.
— Верно, сынок, у нас всего вдоволь, и я ничуть не волнуюсь, — отвечает ему О-Куни, но тень страдания и обреченности, омрачающая ее лицо, не исчезает. Это раздражает Року-тяна, выводит его из себя. Ему жаль мать, которая так горюет безо всякой причины, и он искренне молит бога, чтобы тот помог матери и послал ей разум.
— Прошу тебя, боженька, — твердит Року-тян, когда мать ненадолго прерывает молитву, чтобы перевести дух — может, я и надоел тебе своими просьбами, но все равно умоляю: сжалься над матушкой! Наммё-рэнгё!
У О-Куни мучительно сжимается сердце. Который год из вечера в вечер вот так же молятся они, и всякий раз простодушные слова сына острой болью отдаются у нее в душе, а глаза застилают слезы.
Какой он заботливый и добрый! И как красиво он говорит! Что, если вот сейчас, сию минуту к нему вернется разум! О, как ей хочется верить в это!
Року-тян с жалостью смотрит на О-Куни, следя за выражением ее лица. И, словно утешая испуганное дитя, говорит ей:
— Полно, матушка, что ты волнуешься? Все будет хорошо, не тревожься, родная.
Року-тян на всем белом свете любит только мать да старого Хансукэ, что живет на нашей улице, и его кота Тору. Можно, конечно, сказать наоборот: Року-тяна любят лишь эти двое и кот. Все прочие люди не питают к нему никаких добрых чувств. Они дразнят его и своими грубыми шутками мешают Року-тяну водить трамвай, у мальчика из-за них все время натянуты нервы.
Злые люди эти, особенно детвора, дразнят его «трамвайным дурачком». Может, если глядеть со стороны, они и правы, но разве он, Року-тян, не самый усердный и добросовестный вагоновожатый?
Утром Року-тян первым делом спешит осмотреть трамвай. Вагоны стоят в «депо» — на дорожке позади дома.
В самом углу крохотной кухни, рядом с крышкой, прикрывающей лаз в подпол, стоит старый ящик из-под мандаринов, здесь в строгом порядке разложены лейка без носика, кусачки, отвертка, замасленные рабочие рукавицы и ветошь. Все эти вещи существуют на самом деле. Кроме того, в воображении Року-тяна существуют еще рукоятки контроллера, визитные карточки, наручные часы и форменная фуражка. Безносая лейка выполняет роль масленки.
Року-тян берет масленку, кусачки, отвертку и шагает в «депо» осматривать трамвай. На самом деле там ничего нет, но мальчик ясно видит стены депо и стоящий на рельсах трамвай. Многозначительно пожимая плечами, цокая языком и поглаживая рукой подбородок, он медленно обходит вагоны, постукивает по ним кулаком, нагибается, чтобы осмотреть ходовую часть.
— Безобразие, — бормочет Року-тян, укоризненно качая головой. — Куда только смотрят механики? Бездельники! Я покажу этим разгильдяям!
Покончив с техническим осмотром, Року-тян умывается, завтракает и собирается на работу. Правда, в те дни, когда О-Куни уходит за продуктами для харчевни, ему приходится дожидаться ее возвращения. На рынке О-Куни бывает обычно через день, но иногда ей случается делать покупки несколько дней подряд. Тогда Року-тян нервничает, не находит себе места и в сердцах выговаривает матери, что, мол, ее опоздания наверняка скажутся на его заработке. Перед уходом на работу Року-тян забегает на кухню, достает лежащую в ящике из-под мандаринов форменную фуражку и нахлобучивает ее себе на голову. Затем натягивает измазанные машинным маслом рукавицы, берет рукоятку контроллера и визитные карточки.
Року-тян садится на водительское место, вставляет визитную карточку в рамку на переднем стекле и надевает рукоятку на наконечник контроллера. Затем правой рукой сжимает ручку на колесе тормоза, несколько раз прокручивает его влево, вправо, проверяя исправность тормозного механизма. Все эти операции Року-тян проделывает ежедневно в четкой последовательности и с такой серьезностью и старанием, которым позавидовал бы и профессиональный пожатый.
— Теперь поехали, — бормочет Року-тян и отпускает тормоз. При этом правая рука, сжимавшая тормозную ручку, крутанув ее, слегка приподнимается, и колесо тормоза, свободно вращаясь, возвращается назад.
Люди прозвали Року-тяна «трамвайным дурачком». Но Року-тян вовсе не был дурачком. Вопреки мнению невежд врачи-специалисты, тщательно обследовавшие его, в один голос утверждали, что он не идиот и не слабоумный ребенок. В положенный срок Року-тян поступил в начальную школу и через шесть лет ее окончил. За все это время он ни разу не приготовил уроков, не занимался физкультурой, не принимал участия в ребячьих играх. С первого дня, когда он пришел в класс, и в течение всех шести лет Року-тян рисовал трамваи, а возвращаясь домой, изучал технику вождения.
Его считали дурачком: и в самом деле, трамвай Року-тяна в действительности не существовал, а все операции, которые он проделывал — от включения тока до возвращения трамвая в депо, — совершались лишь в его воображении.
А каковы те, кто водит не придуманные, а настоящие трамваи? Вот один из них поворачивает с довольно оживленной улицы на север, минует мост и направляется к центру, где снуют автобусы, грузовики, легковые машины. Все они существуют в действительности, управляют ими настоящие -— здесь не может быть ни малейших сомнений — водители. Но что они собой представляют?
Вот один из таких настоящих водителей в самом деле управляет сейчас своим трамваем, но душа его, его мысли весьма далеки от выполняемой им работы. Он думает о том, как вчера вечером поругался с женой и ушел в забегаловку, а там его незаслуженно оскорбили. Воспоминания эти нагоняют на него тоску, постепенно переходящую в злость. Мысленно он поносит последними словами жену и с наслаждением избивает в пивной своего оскорбителя. В воображении своем все постигшие его горести он связывает с работой, проклиная тот день и час, кода решил стать вагоновожатым. Глаза его застилает пелена ненависти и злобы, и он сгоряча проскакивает остановку. Гнев пассажиров, собиравшихся здесь сойти, обрушивается на кондуктора, и тот изо всех сил давит на кнопку звонка. Тут уж водитель, кипя в душе из-за собственной промашки, резко останавливает трамвай.