Дорога, по которой он поднимается, все время идет в гору и кончается у ворот храма, шагах в тридцати за полицейской будкой.
Он входит в ворота, пересекает двор перед главным зданием храма и направляется к кладбищу. Щенок неотступно следует за ним. Дождь, правда, не очень сильный, но зарядил, должно быть, надолго. Голые ветви деревьев роняют на хозяина и собаку тяжелые капли воды.
Кладбище довольно четко разделено на участки. Здесь есть и свои «дворцы», и «коттеджи», и «ночлежки». За богатыми могилами тщательно ухаживают: их регулярно посещают в течение пятидесяти, а то и ста лет родственники усопших, затем дети родственников. За «ночлежками» же через год-другой никто уже не присматривает, и они постепенно разрушаются. Немало здесь безымянных, всеми забытых могил, к которым давно не прикасалась рука человека.
Отец подходит к западному краю кладбища и останавливается у пустыря шириной метра в два — за ним начинаются заросли бамбука, а справа и слева торчат несколько чахлых, высохших деревьев. Этот ничем не примечательный клочок глинистой земли кое-где порос пожелтевшим бурьяном. Присев на корточки, отец долго глядит на маленький холмик из красной глины посередине пустыря.
— Знаешь, насчет бассейна я, пожалуй, с тобой согласен, — тихо говорит он. — Думаю, лучше всего соорудить его в центре двора. Выложенный белым кафелем бассейн посреди зеленой лужайки... Не плохо, как по-твоему? Правда, все это будет выглядеть чуть-чуть по-буржуазному...
Вымокший щенок мелко дрожит от холода и плотней прижимается к ноге хозяина. Время от времени собака просительно поглядывает на него и тихонько скулит, как бы говоря: «Пора домой!»
Его заросшие щетиной щеки, давно не чесанные волосы и жалкая одежда так намокли, что из них можно выжимать воду. Капли дождя стекают со спутанных волос на лоб, скатываются по щекам, по подбородку, по шее.
— Конечно, трудновато будет оборудовать устройство для подачи и стока воды, — шепчет он, проводя ладонью по мокрому лицу. — Поскольку бассейн расположен на возвышенном месте, летом с водой начнутся перебои. Значит, надо позаботиться о баке, а также о сливе воды, когда она будет в избытке.
Щенок тихо скулит.
Он поднимает руку, пытаясь нарисовать что-то в пространстве, потом бессильно опускает ее и печально склоняет голову. Затем, словно обращаясь к собеседнику, стоящему тут же, рядом, он говорит:
— Но ты не беспокойся, я его обязательно построю. Жаль, что ты больше ни о чем меня не просишь. Я рад бы исполнить и другие твои желания.
Он опять вытирает ладонью капли с лица. Небо темнеет. Содрогаясь всем телом, щенок негромко скулит, словно взывая к человеческой жалости.
Уточка
Впервые я повстречался с Масу-сан в харчевне «Тэнтэцу», где подают тэмпура. Я частенько захаживал туда, когда получал небольшой гонорар. Заказывал порцию тэмпура, не спеша выпивал бутылочку сакэ. Зимой я прихватывал с собой маленькую фарфоровую грелку с углями, летом — веер. И конечно же, в любое время года — книгу. Я устраивался где-нибудь в укромном уголке, ел тэмпура, не отрывая глаз от книги, и потягивал сакэ. Нынче мне думается, что вел я себя в ту пору по-стариковски. Я близко подружился с хозяевами «Тэнтэцу», с ее завсегдатаями. Когда в харчевню привозили свежую морскую живность, хозяйская дочка О-Хана сразу же сообщала мне об этом.
Харчевня была в старом стиле: в переднем крошечном зале с земляным полом стояли два стола, а в следующей за ним комнате пол был устлан циновками-татами. Гостей усаживали на циновки перед низенькими квадратными столиками, предлагая плоские подушечки, чтобы было помягче.
Масу-сан было лет пятьдесят. Он был низок ростом и очень кривоног. На щеках и подбородке жесткой щеткой торчала неопрятная седая щетина. На голове пучками росли короткие, толстые волосы, окаймляя круглую лысину.
Масу-сан приходил в «Тэнтэцу» со своей выпивкой. Приносил он сивуху, разбавляя на две трети водой, и просил подогреть. Закуской служили тэмпура, но своеобразные.
Будь то креветки, рыба или другая морская живность, на тэмпура шли только хвосты и головы. Остальное — съедобную часть — жарили отдельно, заворачивали в бумагу, и он уносил сверток домой.
Здесь я позволю себе сделать небольшое отступление. Подобными же тэмпура из креветочных голов угощал меня как-то писатель Фусао Хаяси. Эти тэмпура были изготовлены по его заказу в одной из харчевен близ Гиндзы, и Хаяси долго распространялся о том, сколь вкусно и богато кальцием это якобы придуманное им самим блюдо.
— Люди выбрасывают, — без конца повторял он, — выбрасывают такую прекрасную вещь. Да, да, все выбрасывают, все. А ты ешь, ешь. Удивительно вкусно, — угощал он меня, сам между тем к еде не притрагиваясь.
Усиленно поощряемый Хаяси, я попробовал зажаренную голову креветки. Не знаю уж, насколько богата она была кальцием, но проглотить ее оказалось совершенно невозможно. Поэтому я потихоньку выплюнул ее в салфетку и бросил под стол, подумав при этом, что правильно делают люди, когда такое выбрасывают, а Хаяси просто любит оригинальничать.
Теперь-то я знаю: у Хаяси, похвалявшегося своей выдумкой, был предшественник по имени Масу-сан, который на двадцать лет раньше придумал это необыкновенное блюдо и не в пример мне съедал все дочиста, обсасывая каждую голову, каждый плавник, каждую косточку.
В следующий раз я повстречался с Масу-сан на улице. Я сидел у канала и делал наброски, когда мимо прошел к мосту мужчина. Он нес на закорках пожилую женщину и оживленно с ней разговаривал. Меня крайне удивило, что ни прохожие, ни игравшие поблизости мальчики не обратили на эту пару никакого внимания, хотя, безусловно, ее заметили.
Спустя несколько дней я столкнулся с этой странной парой на дороге и, бросив взгляд на ноги мужчины, сразу вспомнил: да ведь это тот самый человек, который поедал креветочные головы в харчевне «Тэнтэцу»!
И еще раз я встретил их, когда рисовал бани «Умэ-ною». Помню, меня удивило, что мужчина с женщиной на закорках спокойно вошел в женскую баню.
Когда я рассказал об этом в ресторане «Недогава», старый рыбак пьяница Хэйдзиро воскликнул:
— Это же Масу-сан! Он нес свою жену в баню. Он сам моет ее, а потом относит домой. А что тут такого? Ведь не молодой человек — старик. Я и сам, когда нужно, преспокойно захожу в женские бани, и женщины даже внимания на меня не обращают. Им на такое дело тьфу, да и только!
Расспрашивал я о Масу-сан и своего друга Такасину. Тот сообщил мне, что в прежние времена Масу-сан считался первым забиякой в деревне, что у него была кличка Уточка, что по протекции хозяина консервной фабрики «Дайте» он устроился на службу в профсоюз рыбаков и что тот же хозяин отзывался о Масу-сан так: «Глаза бы мои на него не глядели». Кличку Уточка Масу-сан получил из-за того, что ковылял на своих кривых ногах вразвалочку — в точности как домашняя утка.
А Хэйдзиро в следующий раз рассказал вот что.
Масу-сан с юных лет прослыл буяном и забиякой, к тому же он обладал необыкновенной силой. В семнадцать лет он мог без отдыха с двумя мешками риса на плечах пробежать от центрального канала до морской пристани — расстояние немалое. Характер у него был вспыльчивый, неровный. Всякий раз когда Масу-сан напивался, он ввязывался в драку и уж обязательно избивал нескольких человек до крови. В начальной школе он дотянул лишь до третьего класса, — и не потому, что был лишен способностей: стоило учителю сделать ему малейшее замечание, как он мгновенно вспыхивал и бросался на обидчика с кулаками, потом крушил в классе все, что попадало под руку. Учителя много раз совещались, обсуждали его поведение и наконец решили перевести его в другую школу, в Кацусику, причем пообещали даже оплачивать проезд на пароходе до Кацу-сики и обратно. Все это было еще до введения системы обязательного обучения, и, даже если бы Масу-сан не посещал школу в Кацусике и об этом узнал инспектор, никакой бы ответственности прежняя школа не несла. Масу-сан, конечно, в новую школу не ходил, хотя деньги на проезд до Кацусики, как утверждал старик Хэйдзиро, получал исправно в течение нескольких лет.