Можно себе представить, какое выражение лица было у бедного простака. Вещественные доказательства перед глазами. Сомнительно, что ввалившиеся сюда накануне вечером лихие девицы были гейшами. Но кто знает! Не исключено, что в полицейском участке они зарегистрированы именно как гейши. Ему сейчас ни за что не припомнить, какая еда была в многочисленных горшочках и плошках и в чьи желудки она угодила. Однако количество стоявшей на полу посуды совпадало с тем, что значилось в счете. Наверное, совпадало... Да и кому придет в голову подсчитывать! Комната напоминала разгромленную посудную лавку. Да, подумал гость, полицейского звать бессмысленно. Сраму не оберешься, а по счету все равно придется уплатить.
Как только хозяйка получила указанную в счете сумму, вперед вышла Каттян, дожидавшаяся, когда придет ее черед, и потребовала свою долю. Гость обомлел.
— И чего это вы кислую рожу корчите, бесстыжие ваши глаза! — перешла в наступление Каттян. — Сколько раз водили меня в отдельную комнату, набаловались всласть — и все даром?!
Гость уплатил и Каттян и позорно покинул поле боя.
— А все потому, что начал задаваться, унизить нас решил своей стоиеновой бумажкой. Вот и получил, что полагалось! — заключила свой рассказ О-Сэй и со смехом добавила: — А уж Каттян меня удивила. Пока гость надевал у порога ботинки, она быстро сбегала на кухню, принесла плошку с солью и посыпала позади него порог: мол, не к добру, когда с плохим человеком дело имеешь. Потом Каттян собрала тех шестерых девиц, и все они отправились на двух такси в Токио развлекаться. Даже в театр пошли. В столице они промотали все денежки, полученные от заезжего простака. Все промотали. Красота! И теперь снова надолго без гроша в кармане, — со вздохом заключила О-Сэй.
Что я мог ей сказать на это?
Как я купил голубую плоскодонку
Впервые с дедом Еси я повстречался в купальне. Дело было зимой, из купальни всё уже вывезли, оставался лишь навес из наполовину сгнившего камыша да одна довольно широкая скамья. Я глядел на море. Гвозди, которыми была прибита скамья, сильно расшатались, и на ней можно было сидеть, лишь крепко упершись ногами в землю. Наступило время отлива, и мелеющее море постепенно обнажало свое неопрятное дно. Стало заметно, как вода из канала узкой мутно-серой струей вливалась в море. Внезапно скамья резко покачнулась и угрожающе затрещала. Я инстинктивно изо всех сил уперся ногами в землю и оглянулся. Позади меня сидел неизвестно откуда появившийся старик. Не обращая на меня внимания, он достал из-за пазухи старомодный кисет. Я снова занял прежнюю позицию и стал глядеть на море.
— Много лет тому назад здесь собирались что-то строить! — закричал старик так громко, словно обращался к собеседнику, находившемуся от него в доброй сотне метров. — Собираться-то собирались...
Я промолчал, предполагая, что старик говорил со стоявшим в отдалении собеседником, на которого я поначалу не обратил внимания. Но никто ему не ответил. Старик шумно продул трубочку, набил ее табаком и затянулся. Трубочка была сильно засорена никотином и при каждой затяжке издавала звук, напоминавший хрипение астматика.
— Давно это было. Еще до того, как О-Цую вышла замуж за торговца хлопком, — все так же громко продолжал дед. Потом на минуту умолк, выбил трубочку, снова набил ее табаком и заорал: — Да так ничего и не построили!..
Я продолжал молча глядеть на море.
В другой раз мы встретились на большом болоте, заросшем камышом. Была весна. С моря дул сильный ветер. Я шел по дороге вдоль протоки, направляясь к храму Бэнтэн. Безлюдный, полуразрушенный маленький храм, окруженный несколькими древними соснами, располагался в самом центре этого унылого, обширного болота. Говорят, что в прежние времена храм был чрезвычайно модным, и сюда на поклон богине Бэнтэн[74] стекались девицы из веселых кварталов. Местные жители не ведали, каково чудотворное действие Бэнтэн, но даже детям было известно, что в свое время храм пользовался огромной популярностью, паломники тянулись к нему бесконечной чередой, а в храмовом дворе царило необыкновенное оживление.
Подгоняемый сильным, доносящим запахи моря бризом, я прошел уже полдороги до храма, когда неожиданно был остановлен громовым голосом. Я вздрогнул от неожиданности, оглянулся и увидел шедшего за мной старика. На нем была выцветшая, латанная во многих местах широкая куртка и ватные штаны — обычная одежда местных рыбаков; правда, для ватных штанов сезон еще не наступил. Щеки его закрывало намотанное на голову грязно-серое полотенце.
— Не купишь ли лодку?! — заорал дед, идя рядом со мной. — Ах, черт, опять курево забыл. У тебя не найдется ли?
Я передал ему папиросы и спички. Старик вытащил из пачки одну, зажал ее между зубами, чиркнул спичкой, умело закрываясь от ветра, и закурил. Остальные папиросы и коробок со спичками спрятал за пазуху.
— Хорошая есть лодка! — загремел дед, словно обращался не ко мне, а к соснам, видневшимся в паре сотен метров впереди. — Добрая лодка, и стоит дешево. Покупай — не прогадаешь!
Я ответил. Старик никак не прореагировал. Спокойно, словно иного ответа он и не ожидал, притушил папиросу о землю, заложил окурок за ухо и громко высморкался в кулак.
— Послушай, — заговорил он неожиданно обыкновенным голосом. — А по какой надобности ты приехал сюда, в Уракасу?
После некоторого раздумья я ответил.
— Угу, — старик покачал головой. — Что-то я не пойму, ремесло-то у тебя есть?
Я ответил. Старик минуту над чем-то раздумывал, потом заорал:
— Выходит, ты безработный!.. Может, жениться надумал — так у меня есть невеста на примете. Ух, и хороша девка!
Я промолчал. Когда мы прощались, дед вернул мне только спички и тут же прикинулся глухим. Я трижды просил его отдать папиросы, а он, приставив ладонь к уху, все переспрашивал, пока я не устыдился своего скупердяйства и не оставил его в покое.
В третий раз я столкнулся со стариком в небольшом ресторанчике «Нэтогава», где подавали европейские блюда. Помимо общего зала в ресторане имелся отдельный кабинет. Вечерами там собирались любившие повеселиться матросы с рейсовых пароходов и рыбаки, чтобы отпраздновать хороший улов. Однажды около полудня, когда я, сидя в общем зале на угрожающе скрипевшем от каждого движения стуле, ел рис со свиными котлетами и не спеша потягивал пиво, вошел старик и без спросу уселся за стол прямо напротив меня.
Если я обедал вне дома, я всегда за едой что-нибудь читал. Эта привычка сохранилась у меня по сей день. В тот раз я тоже читал какую-то книжонку и, когда старик уселся за мой столик, еще упорней уставился в книгу, продолжая жевать и запивать еду пивом.
— Что будете есть, дедушка Ёси? — спросила появившаяся со стороны кабинета официантка.
— Мм, — промычал дед. — Старухи сегодня нет дома, вот я и зашел сюда перекусить, но никак не придумаю, что бы такое заказать.
— Ничего особенного у нас нет, так что и раздумывать нечего, — сказала девушка.
Тогда старик, глядя на меня— а он не отрывал от меня взгляда с той самой минуты, как уселся напротив, — заорал:
— Подай стакан пива!
— Стакан пива? — удивленно переспросила официантка. — Таких заказов мне в жизни не приходилось принимать. Вы не спутали с водкой, дедушка?
— Съезди в Токио — убедишься, там пиво стаканами продают.
— Так то в пивных барах.
— Твоя забегаловка тоже на европейский лад устроена, раз здесь свиные котлеты да рис с карри[75] подают.
— Дедушка, в розлив идет только бочковое пиво, а здесь бутылочное. Я тебе из бутылки стакан налью, а остальное выдохнется. Его же никто потом пить не станет.