Мотои прозвали Мокусё. Мокусё — краб, которого в больших количествах вылавливают в зимний период. Он круглый, как рисовый колобок, коричневый и покрыт волосами. Поэтому его называют еще «волосатый краб». Это прозвище как нельзя лучше подходило Мотои. Еще в ту пору, когда Мотои служил матросом, у него появилась любимая девушка. Она была на два года моложе Мотои, звали ее О-Сай. Родители О-Сай занимались мелочной торговлей и, кроме того, держали небольшой ресторанчик «Усуда» с европейской кухней. Днем О-Сай работала в мелочной лавке, а вечерами помогала в ресторане. Смуглая, небольшого роста, не лишенная привлекательности, О-Сай проворно обслуживала посетителей, была остра на язык и никому не давала спуску. Ресторан стоял на оживленном месте, как раз напротив пристани, где швартовались рейсовые пароходы, и среди его постоянных посетителей было немало моряков. Часто собирались здесь местные рыбаки и молодежь, чтобы отметить какое-нибудь событие. Кроме О-Сай гостей обслуживали две официантки — разбитные, густо напудренные девицы, от которых исходил одуряющий запах дешевого одеколона. Они бесцеремонно садились на колени посетителям, затягивались их сигаретами — в общем, вели себя развязно и были уверены, что именно в этом суть современного сервиса.
О-Сай появлялась в ресторане в будничном платье, без пудры и румян, проворно разносила по столикам закуски, бутылки с пивом и сакэ, покрикивала на девиц, если они оставляли посетителей без внимания. Однако по отношению к себе никаких вольностей не допускала, и, если какой-нибудь прощелыга пытался отпустить сальную шутку или давал волю рукам, О-Сай умела так отбрить нахала, что тот не знал, куда деваться от стыда.
Случилось так, что эта самая О-Сай полюбила Мотои. Время от времени Мотои заходил в лавку купить сандалии из соломы, блокнот или другие мелочи, необходимые в его холостяцкой моряцкой жизни, иногда заглядывал и в ресторан. Но не то чтобы заговорить с О-Сай — он глаз на нее поднять не решался. И никто не знал, когда и как сговорились они пожениться. Однажды, выпив по стаканчику, друзья стали подтрунивать над Мотои: мол, куда тебе, «волосатому крабу», на механика вытянуть, ты и начальную-то школу с грехом пополам закончил, да тебе выучиться на механика все равно что на лысой голове шикарную прическу сделать. И все в таком духе. Мотои не отвечал на насмешки, только все ниже склонял к тарелке с рисом и карри побагровевшее от стыда лицо. Тут-то и появилась О-Сай и задала перцу насмешникам. Ее загорелое лицо побледнело от негодования, на глазах выступили слезы.
Именно с той поры стали поговаривать, что О-Сай и Мотои подружились. Надо сказать, что матросы с рейсовых пароходов по-иному стали смотреть на Мотои. Шутка ли сказать! Не кто-нибудь, а «волосатый краб» завладел сердцем неприступной О-Сай. Мотои старался не прислушиваться к тому, о чем судачили вокруг, продолжал упорно учиться и наконец получил диплом механика.
Каковы были в ту пору отношения между ним и О-Сай — неизвестно. Встречались ли они наедине, шептали ли друг другу любовные слова или спорили и ругались — никто толком сказать не мог.
Мотои поступил машинистом на «двадцать восьмой», и теперь все называли его не иначе как механик Мотои. Вскоре Мотои отправился в свою родную деревню — поклониться могилам предков и заодно известить родичей о своих успехах. Сначала он ехал поездом, потом еще полдня — автобусом, потом несколько ри[77] шел пешком, пока не добрался до родной деревушки, затерявшейся в горах префектуры Иватэ. Конечно, он сообщил своим родственникам и о том, что собирается жениться. Погостив с полмесяца в деревне, он вернулся и сразу же поспешил с подарками к ресторану «Усуда». Завидев Мотои, О-Сай выскочила ему навстречу и, выставив вперед пальцы наподобие крючьев, дрожа от негодования, обрушила на Мотои целый поток брани.
— Ты подлая тварь и бесстыдник! — кричала она. — Завел себе в Токуюки какую-то Фудзи! У нее и ребенок от тебя! А я-то, дура, тебе верила!
Мотои оторопело глядел на нее, ничего не понимая.
— Нечего дурачком прикидываться! — неистовствовала О-Сай. — Я встречалась с этой женщиной, и она мне сама все рассказала. Так что ты, подлый бабник, теперь меня не проведешь!
Мотои пытался возразить. Проклиная в душе свое косноязычие, он старался доказать ей, что не знает никакой женщины по имени Фудзи. Но все было напрасно.
— Слышать не желаю твое вранье! — орала О-Сай, угрожающе размахивая перед его носом кулаками. — Катись отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было!
С этими словами О-Сай вернулась в ресторан и захлопнула дверь перед носом Мотои.
Можно себе представить, каково было все это слышать ни в чем не повинному Мотои. Бессильно опустив руки, он постоял перед закрытой дверью, потом положил у входа подарки и ушел не оглядываясь.
Никто не мог в точности сказать, была ли на самом деле у Мотои женщина по имени Фудзи. Моряки с рейсовых пароходов предпочитали веселиться в Уракасу, изобиловавшем злачными местами, но некоторые не отказывались от женщин в Токуюки, конечном пункте пассажирской линии. Мотои не раз останавливался в Токуюки, и вполне можно было предположить, что у него есть там подружка.
Проще всего ему было отправиться в этот городок, призвать эту самую Фудзи в свидетели и таким путем доказать свою невиновность. Но Мотои так не поступил. Он повел себя как мудрец Диоген: замкнулся в себе, как в бочке, да еще сверху крышку захлопнул. Мотои снял комнату в одноэтажном бараке, сам себе готовил еду, стирал — в общем, полностью себя обслуживал. Во время рейсов он молчал, вступая в разговор лишь в самых необходимых случаях, а возвратившись в свою каморку, оставался наедине с собой, ни с кем из соседей не общался, да и к себе в гости не приглашал. Когда выпадало свободное время, он сам с собой играл в шахматы, это было его единственным развлечением.
И душа его постепенно обновлялась. Что-то из нее уходило, подобно тому как из появившегося в бочке отверстия вытекает вода, и вместе с тем она наполнялась чем-то новым. Мотои совсем перестал общаться с окружающими. С некоторых пор у него появилась привычка разговаривать с самим собой.
Вернувшись с работы, он останавливался перед ставнями, некоторое время глядел на них, потом тихо произносил: «Сейчас открою эти ставни». Открывал ставни, открывал раздвижную решетчатую дверь, входил в дом и говорил: «Теперь закрою дверь» — и закрывал ее. Он пояснял вслух каждый свой шаг, пока умывался, менял одежду, готовил ужин, убирал со стола, принимал ванну и укладывался спать.
Играя в шахматы, он комментировал игру — свою и предполагаемого партнера, радовался по случаю удачного хода, ругал себя из-за каждой промашки, посмеивался над неудачами партнера. Казалось, будто за шахматной доской сидят два равных по силе и похожих по стилю игры хороших друга и спокойно наслаждаются игрой, зная, что никто им не помешает.
Тем временем О-Сай вышла замуж за владельца солидного ресторана в городе Фуса, расположенном на берегу реки Тонэ. Но спустя год с небольшим муж О-Сай умер, оставив ее с новорожденной дочкой на руках. Жизнь со свекровью у О-Сай не заладилась, и, кое-как дотерпев до конца положенного срока траура, она вернулась с девочкой в отчий дом. Нетрудно понять, как горько было такой своенравной женщине, как О-Сай, возвращаться к родным, да еще с ребенком. Однако О-Сай ни единым словом не выдала себя, не показала, как ей тяжело. Как и прежде, она помогала в мелочной лавке и в ресторане. Правда, теперь она приветливей относилась к посетителям, более дружелюбно подтрунивала над ними, а когда подвыпивший гость отпускал двусмысленную шутку или давал волю рукам, не сердилась, как когда-то, и не отказывалась от стаканчика крепкого, если ей предлагали, а захмелев, приятным голосом запевала песню.
Однажды, когда «двадцать восьмой» стоял у пристани, О-Сай отправилась прямо в машинное отделение.
— Эй, механик! — окликнула она возившегося у машины Мотои. — Давненько мы с тобой не виделись. Заглянул бы как-нибудь.