Но в каждой стене есть дверь. Была она и в этом невидимом барьере — большая красная деревянная дверь. Да, она была красного цвета, как по заказу. Словно говоря этим, что она специально для меня. Может быть, поэтому красный цвет и стал моим любимым. На ней, как и на всех обычных дверях, была круглая деревянная ручка и замочная скважина, хотя я больше чем уверен, что она не заперта. Я бывал здесь уже тысячи раз, но до сих пор так и не решился ее открыть. Приходя к ней еще в детстве, я сначала не мог достать до ручки (сколько бы я к ней не тянулся, она словно уходила вверх от моей руки). Потом, когда я стал подростком, меня стала больше интересовать стена. Она была настолько идеально прозрачной, что совсем не искажала равнину. Но сколько бы я ни шел вдоль нее, проходя мимо деревьев на своей стороне, по отношению к равнине я словно оставался на месте. Это как в движущемся поезде — если смотреть из окна вагона, быстро движется только то, что близко, а то, что на горизонте, словно не двигается вообще. Когда я был маленький, я даже думал, что этот пейзаж за стеной, всего лишь большая картина. И только сейчас понял, что все это реально, но… это все стена, это она непонятным образом сокращает расстояние между лесом и равниной. Она очень далеко… с другой планеты, а то и галактики. Последнее время я прихожу сюда только лишь полюбоваться этим видом за стеной. Я перестал искать другой вход в стене и бороться со страхом, чтобы открыть уже имеющуюся красную дверь. Да и зачем? Ведь это всего лишь…
— Когда я досчитаю до единицы, — сказала Мари, — ты проснешься.
Я открыл глаза и снова увидел потолок. Сегодня было солнечно, и по потолку, залитым ярким светом, бегали светло серые тени от раздуваемых ветром штор. Я сел и вдохнул полной грудью этот свежий, еще прохладный воздух, со слегка уловимым запахом сирени, доносившимся из раскрытого окна. Мари сидела в своем кресле, напротив меня, в моем любимом шифоновом брючном костюме. Ветер раздувал ее волнистые волосы, а солнечные лучи делали их сияющими. В ней было… что-то неземное.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мари.
— Хорошо.
— Что-то изменилось на этот раз?
— С тех пор, как ты появилась в моей жизни, желание узнать, что там за стеной, стало угасать. И мне даже не хочется ходить к ней. И любование той равниной мне уже не доставляет того удовольствия, что раньше. За столько лет, она так сильно въелась мне в память, что если я захочу посмотреть на нее, мне не обязательно будет засыпать и идти к ней. Мне стоит только закрыть глаза. Но она уже не притягивает меня. Она стала просто сном.
— Денис, ты должен открыть эту дверь! Мы же с тобой договаривались. Ты уже перестал видеть ее самостоятельно в своих обыкновенных снах. И мне становиться все труднее направить тебя к ней. Ты должен пойти и открыть эту дверь! Ты должен!
— Мне кажется, или моя равнина нашла себе еще одного поклонника? — улыбнувшись, сказал я.
— Да, но я, не вижу ее в своих снах. Только ты знаешь путь к ней.
— Иногда твоя настойчивость, Мари, наводит меня на мысль, что ты знаешь, больше, чем говоришь.
— Нет, я говорю тебе все, но ты прав: иногда у меня возникает такое чувство, что я, действительно, знаю намного больше, и когда мне хочется поделиться этим с тобой, я понимаю, что ничего не могу вспомнить. И меня это жутко бесит. Я ведь сама психиатр, но понять, что с нами происходит, я не могу.
— Почему мы не можем проводить эти гипнотические сеансы «сновидений» дома?
— Потому что дома ты почти не поддаешься моему гипнозу. И если я причина твоего нежелания открыть дверь, то сегодня ты пойдешь ночевать к Богдану, — заявила Мари.
— Ты думаешь, одна ночь у Богдана спасет ситуацию? По-моему, мы очень много внимания обращаем на мой сон. Может, стоит вообще о нем забыть? Мне надоело ковыряться в своем сне.