— Это совершенно неприемлемо! — Баев решительно встал, громко задвинул стул, отчеканил — Я буду жаловаться!
Корнев сделал приглашающий жест рукой:
— Ваше право. Приемная Михал Иваныча Калинина работает с восьми часов утра…
Баев по парадному развернулся на каблуках и вышел.
Корнев снова измождено протер вспотевший лоб, извлек из сейфа темный пузырек с сердечными каплями и принялся капать в стакан, бормоча себе под нос:
— Вот змей! Гипноза он испугался! Отравят его видите ли! Жаловаться он будет! Да кто тебе запрещает — иди — жалуйся!
И тут же тяжело вздохнул:
— Хотя бы война поскорее началась, да не до этого стало…
Корнев долил капли водой, понюхал смесь и с отвращением отодвинул стакан, расстегнул ворот и мечтательно сказал:
— Пивку бы сейчас…
Прошкин решил способствовать тому, что бы мечта руководителя стала реальностью, но в дверях кабинета столкнулся с Вяткиным. Вид у Вяткина был виноватый, и он не поднимая глаз, через плечо Прошкина пробубнил:
— Владимир Митрофанович, — прикажете засыпать… ну яму, около стенки на заднем дворе? Там товарищ Баев ее рулеткой меряют…
— Вяткин, вот в древнем Риме, один и тот же человек никогда не расстраивал начальство дважды! Знаешь почему? — строго поинтересовался Корнев, — Так я тебе расскажу, как в древнем Риме поступали с гонцом, который принес плохую новость!
Вяткин испарился, не дожидаясь исторического экскурса. Корнев тяжело вздыхая и снова утирая покрасневшее, потное лицо платком, обратился к Прошкину:
— Ох, ну прямо наказание какое-то… А ну как на самом деле отравят змея этого, или того хуже пристрелят, да еще и из табельного оружия — с нас ведь спросят! Да так — что трибунал за радость покажется!
— Не дай Бог, — шепотом согласился Прошкин. Идеологически вредное замечание было настолько уместным, что Корнев даже не стал поправлять Прошкина, а только махнул ему рукой, направляясь к двери кабинета:
— Пойдем мириться, а то и правда кляузу настрочит, с такого типа станется…
13
За стенами Управления, привычно оберегавшими тихую прохладу, воздух неумолимо таял от удручающей жары. Но природным факторам не под силу было подавить трудовой энтузиазма товарища Баева — он стоял на коленях около лаза и при помощи рулетки споро делал замеры, высоко закатив рукава гимнастерки. Результаты Саша старательно записывал в тот самый кожаный блокнот тоже иностранной самопишущей ручкой с золотым пером.
До знаменательной встречи с Баевым неприхотливому Прошкину никогда не приходилось наблюдать человека, окруженного таким значительным количеством бытовых предметов иностранного производства, да и просто дорогих вещей. Интересно, какие у него часы? Не иначе швейцарские. И тоже золотые. Но часов на руке у Баева не было. Никаких. Зато при внимательном разглядывании этих непривычно ухоженных голых рук Прошкин увидал татуировку. Куда-то под закатанный рукав, обвив несколько раз предплечье, убегала черная змейка. При ближайшем рассмотрении змейка оказалась вовсе не ползучим гадом — а витиеватой плотной надписью, сделанной арабской вязью…
Рассматривать дальше Прошкину было уже не удобно, тем более что понять текст странной надписи ему не грозило — ведь он, в отличии от Саши, не владел тюркскими языками, да к тому же — он и Корнев как раз подошли к Баеву на критически близкое расстояние и тактичный Корнев предупредительно кашлянул. Баев встал и выжидательно воззрился на коллег.
— Вы, Александр Дмитриевич, на нас зла не держите! — примирительно начал Корнев, — мы тоже в своем роде люди подневольные, и не всякая инициатива от нас непосредственно исходит. Потом, ведь мы исключительно о вашем благе печемся…
Баев иронично взметнул бровь и парировал:
— У вас, Владимир Митрофанович предметов для забот и без моего блага предостаточно. Например, навестили бы нашего прихворнувшего коллегу Ульхта в лазарете — пока он еще жив! Или хотя бы Николая Павловича туда отправили — как председателя профкома, — в подтверждение актуальности такого похода Саша полез в карман и продемонстрировал аккуратно увернутые в белый носовой платочек несколько волокон происходивших, похоже, из зеленого одеяла, которым был укрыт Ульхт в камере, и среднего размера костяную пуговицу, сильно напоминавшую о заграничном плаще того же Ульхта. Не вызывало сомнений, что все это добро Саша извлек из лаза. Значит, получается, что Ульхта пропихнули в лаз уже в коме, обернутого в одеяло? А до этого он сам — в плаще, тем же путем в здание пробирался? Но зачем ему была такая конспирация? У него ведь был вполне официальный пропуск. Прошкин старательно наморщил лоб, но решения этому ребусу так и не нашел. Корнев осуждающе начал: