— Не складная получается у тебя Прошкин история, — покачал головой Корнев.
— Это почему?
— Да сам подумай, — Корнев разлил остаток водки для ясности мышления, — был бы ты, Прошкин, — агентом империализма и затеял убить героического комдива, — Прошкин изо всех сил протестующе замахал обеими руками, — я просто для образности, — успокоил его начальник и продолжил:
— Так вот — решил ты уничтожить героя. Отравить. Подсунул ему пилюлю ядовитую — благо он в больнице. Но не тут то было — вылечили комдива. Ты опять за свое — теперь в шприц яду набрал и укол сделал. Но и тут промашка — снова вылечили комдива, да еще и охрану к нему приставили! А ты снова за яд.
Прошкин почесал затылок:
— Ну почему снова за яд? Что револьверов нет у врагов? Или холодного оружия? Да и в окно палаты можно вытолкнуть. Вон, мужики в Москве рассказывали — бывшего белого генерала Краснова — вообще струной от рояля в Париже удавили…
Корнев грустно кивнул:
— Вот и я о том же. То ли с ядом повезло Дееву — что за три года не подействовал. То ли с врагами — уж очень попались упертые.
— Я честно говоря, Владимир Митрофанович, — признался Прошкин, — вообще не могу понять — зачем травить человека который и так серьезно болен. Медработники в один голос говорят — не жилец он был, такого лечить — только лекарства народные портить…
— А чем Деев болел? — поинтересовался бдительный Корнев.
— Что-то с печенью у него было, и с кровью… — неуверенно промямлил Прошкин.
— Вот сразу видно, что ты Николаша — человек безнадежно здоровый! У каждого больного есть диагноз, в соответствии с которым назначения делают. Вроде воинского приказа — четкий и ясный. В нем и как болезнь называется и как ее лечить. А вот если диагноза точного нету — значит, горе — доктора попросту не знают, что у человека болит да что с таким пациентом делать, — во время этой познавательной речи Прошкин виновато потупился — он действительно был физически крепким и болел всего один раз — в раннем детстве, корью.
— Виноват, Владимир Митрофанович, не доглядел… — согласился со справедливой критикой начальника Прошкин.
— Так вот, Николай, догляди — что за диагноз был у героического Деева — это раз, два разузнай — когда и как он хворать начал — поспрашивай товарищей его боевых — но не командиров — комиссаров, а просто бойцов из его частей — кто-то ж да должен помнить. Да — в-третьих, что за дедушка такой у этого Баева и из какой коробочки он выпрыгнул?
Прошкин согласно кивнул — ему и самому было интересно разузнать про этого дедушку.
— Тут ведь, как я тебе скажу Коля, — разоткровенничался захмелевший Корнев, товарищи перешли уже к следующей бутылке, — тут — большой политикой пахнет, а потому и неприятностей может быть — не оберешься! Больше скажу тебе, Прошкин — если мы неприятностей не хотим — нам с этим Баевым надо дружить и дружить…
— Зачем? — не уразумел сразу Прошкин.
Корнев коварно усмехнулся:
— Против Ульхта дружить будем. Самим нам с этим Ульхтом не справится. Не велики птицы.
— А чем это Баев такой великий? Росточку — метр шестьдесят пять с каблуками! — вознегодовал подвыпивший Прошкин. Дружить с Баевым, пусть даже и против такой пакостной персоны как «бледный» Ульхт, Прошкину совсем не хотелось — он вспомнил некоторые намеки, которые слыхал в Москве по поводу этого Саши — но мысли были столь крамольными, что даже думать, а тем более произносить их в слух при руководстве, без малейшего фактического подтверждения, лояльный Прошкин воздержался.
Корнев притянул Прошкина за рукав к себе поближе и перешел на полушепот:
— Прошкин ты хоть одно донесение, рапорт или просто письмо от граждан про Баева хоть раз в глаза видел или слышал хотя бы, что такие были? Ведь он общался и с откровенными врагами народа, и с недобитой царской профессурой, и с сомнительными империалистическими дипломатами? Публично. При медперсонале и других студентах, при военспецах. При сотрудниках органов и Коминтрена даже. И что никто ни разу ничего не написал? Он что — человек — невидимка или ангел с крылышками? Наказать может быть, и не наказали бы — но сигналы же должны были бы иметь место!