— Нет, я имею в виду, как они могут на меня влиять? Если они не настоящие, а придуманные. Это же мои глитчи, получается.
— А, в этом смысле. Ну, точно так же, как всю твою придуманную ненастоящую жизнь на тебя влияло что-то другое придуманное и ненастоящее. Ночной кошмар, например. Тебе снится, что ты сорвался с обрыва. Просыпаешься. Вскакиваешь. Подушка в поту. Обрыв был ненастоящий. Просто мысль. А страх — настоящий. Пот — настоящий. Вот тут так же. Колбы выдуманные. Реакции — реальные.
— А тебе снятся сны?
— Ты ещё спроси про овец.
— Ладно, а кроме страха у тебя есть какие-нибудь примеры?
— Кроме страха есть только любовь, Ингвар. Хочешь пример с любовью?
— Нет, — решительно остановил её Нинсон, но про себя подумал, что хочет.
— Ладно, ладно. Не буду бередить твои душевные раны. Вот тебе пример без страха и с любовью, но понятный такому жирдяю. Ты почувствовал запах жареного мяса, шипящего жирка, резкий сочный хруст разрезаемой луковицы, чмоканье разламываемого соленого огурца, стук проломленной о краешек сковородки яичной скорлупы.
Ингвар сглотнул.
— И захотел есть, — улыбнулась Тульпа, видя эффект, произведённый её словами.
— Ну… Тут совсем другое. Запах-то на меня повлиял настоящий.
— Какой ещё запах? Ты что, сумасшедший? Ты же только что в книжке об этом прочёл! Чёрные буквы на светлом фоне. Откуда слюни? Ну, или точнее, услышал голос. В голосе, который тебе рассказал про аромат свежезаваренного чая, про тонкий молочный запах ломтика сыра поверх пышного ломтя хлеба, какой в этом голосе был запах?
— Ну… Я просто так живо представил. Ты хорошо описала.
— Дело не в том, как живо я описала. А в том, как живо ты представил. Твоего представления хватило на то, чтобы у тебя во рту появилась самая настоящая слюна.
Ингвар кивнул.
— Вот, считай, что мои зелья — это такое же представление. Я как бы даю тебе знак. Представь, что у тебя кровь по жилам бежит быстрее. И она бежит. Или представь, что зелье унимает боль. И боль унимается. Хотя тут не было свежезаваренного чая. Только слова о нём. А запах ты почувствовал. Колдовство?
— Мактуб, сестра.
Она улыбнулась. Похоже, ей нравилось, когда её передразнивают, ничуть не меньше, чем нравилось передразнивать самой.
— Хочешь ещё пример?
Ингвар кивнул.
— Писательство. Человек пишет слова на бумаге. Через сто лет их читает другой человек. Другого возраста. Другого пола. И плачет. Потому что тот, первый, передал ему не буквы, а грусть. Или улыбается. Потому что он ему не шутку передал сквозь время и расстояние. А радость.
— Колдовство так же работает?
— Молодец! Ты всё правильно понял, Великан!
Сейд, руны — грамота.
Оргон, колдовская сила — чернила.
Танджоны, где он содержится — разноцветные чернильницы.
Колдовские техники — навыки письма, скоропись, чистописание.
Гальдр — наука и высшее искусство, правописание и словообразование.
Необходимые пассы и ритуалы — выведение букв на чистом листе Мактуба…
Глава 11 Лалангамена — Паучья Перчатка
Глава 11
Лалангамена — Паучья Перчатка
Ингвар шёл за Эшером.
— Я хотел бы поговорить о своём имуществе. Например, о штанах.
Эшер ничего не ответил.
— Я хочу пить. Я хотел бы попросить… Можно мне хотя бы воды?
Никакого ответа. Может, он тугоухий, этот старичок-сенешаль? Клятая скромность.
— Я хочу…
Ингвар разозлился. Предполагалось же, что он тут главный.
— Можно мне воды?! Или немного эля? Сенешаль? Эшер!
Старик показал, что услышал, но только махнул рукой, мол, поторапливайся.
— Стоп, — Ингвар упрямо остановился.— Эшер! Мне нужна большая кружка приличного эля. Самого лучшего. «Мохнатого шмеля»! И штаны!
Это возымело действие. Сенешаль остановился. Медленно повернулся на месте. Внимательно и долго посмотрел на Великана и прошипел:
— Кружку «Мохнатого шмеля»? Может быть, сразу две? Одна на солоде «Цитра»? Одна на солоде «Каскад»? А знаете что, может быть, сразу «Трёхгорного пряного эля»? М? Который варят с корицей, имбирём и мускатным орехом? Нет? Может быть, ещё льда? Может быть, ещё что-нибудь? А то моя пивоварня тут, в сраной глуши, уже застоялась без дела-то!
Ингвар решил сразу же поставить наглеца на место:
— Так, сбавь-ка обороты, любезный…
Сенешаль вскинул руку и сжал переносицу, скривившись, будто от сильной боли.
— Ах, простите меня, милорд. Я не хотел. Мы все слишком тут переволновались за вас. Ещё минуту терпения, милорд.